Калужская областная специальная библиотека для слепых им. Н. Островского
Личный кабинет
Версия для слабовидящих
"Библиотека мыслится как центр науки. Она должна быть величественна, красива, роскошно декорирована..." Екатерина Юрьевна Гениева
Всегда с нами Составителям «страницы», посвященной Екатерине Гениевой на сайте одной из её любимых библиотек − Библиотеки Н. Островского (г. Калуга), хотелось сложить некую мозаику из её литературного наследия: опубликованных ранее статей и работ, лекций, видеофрагментов по литературоведению, библиотековедению, а также воспоминаний работавших и друживших с ней людей. Показать талантливую, неординарную и многогранную творческую личность. Дать возможность тем, кто задумывается о своём предназначении, о смысле существования, о добре и зле, вглядеться вместе с ней в творчество и жизнь великих классиков мировой литературы и поискать там ответы на вечные вопросы. Вдуматься и осмыслить значение СЛОВА для взаимопонимания между людьми. Нам кажется важным рассказать читателям о её умении делать добро людям, приносить радость общения, помочь раскрыть свой потенциал, «расправить крылья», сдружиться со многими людьми в разных уголках от Камчатки до Калининграда, от Ирана до Израиля и терпеливо делать вместе главное дело − служение просвещению через призму библиотеки как Ноев ковчег нравственно образованной цивилизации.
Екатерина Гениева и Мария Коновалова
Мы предлагаем обратить внимание читателей на основные направления, в которых наиболее ярко проявились её профессионализм, христианское служение, организаторские способности и присущее Екатерине Гениевой во всём этом дерзновение:
• филология (зарубежная литература) • библиотековедение (библиотека сегодня и завтра) • единомышленники, духовные наставники, друзья, их творчество
Размещение на «странице» Екатерины Гениевой (неповторимой «нашей Кати», как её называли многие друзья) её работ, различных свидетельств, будь то труд по литературоведению, исследование по культурологии или анализ художественного произведения, где в каждой работе невозможно не заметить глубину духовно-нравственной направленности мыслей, суждений и заключений − все это даёт возможность окунуться вместе с ней в океан мировой литературы, осмыслить значимость Библиотеки в культурной жизни народов, передающей из поколения в поколение, как «вечный огонь», в любые времена СЛОВО, делающее человека разумным. Особая страница ее профессиональной жизни – люди с инвалидностью и место библиотеки, книги в их жизни. Постараемся на странице этого сайта продолжать по мере сил дело Екатерины Гениевой…
Директор ГКУК КО «Областная специальная библиотека для слепых им. Н. Островского М.П. Коновалова От семьи Е.Ю. Гениевой Ю.С. Беленький
Вступительное слово к «Избранному» Людмила Улицкая Наступает момент, когда время жизни человека заканчивается, после даты рождения ставят через тире – и последнюю цифру, и тогда начинается посмертное существование, та его часть, которая доступна живым. Это и есть бессмертие в человеческом понимании – присутствие ушедшего в сегодняшней жизни. Или отсутствие. Как ни удивительно, та огромная брешь в жизни, которая образовалась после Катиного ухода, как раз и свидетельствует о том месте, которое она занимала в жизни близких ей людей, ее библиотеки, всех библиотек всей страны и нашей многострадальной культуры. Спадает повседневное, суетное, незначительное, и проясняется подлинный масштаб ее личности – человеческий и государственный. Она была по всем ее задаткам крупным государственным деятелем, с дарованиями, которых хватило бы на руководство не только лучшей библиотекой страны, но и самой страной. Есть одно соображение, касающееся природы лидерства: в самом этом явлении заложен удивительный эффект – вожаку в стае, вождю в социуме вольно или невольно подражают члены сообщества. Этот посылаемый сигнал работает и на сознательном, и на подсознательном уровне. При Сталине все значительные лица мужского пола носили френчи того покроя, который любил вождь, при Хрущеве, следуя его примеру, все дикторы на радио копировали Хрущевское произношение: “коммунизьм, социализьм, интернационализьм”. Усы, прическа, манера говорить, даже жестикуляция распространяется подобно инфекции… создается определенный стиль общения. Екатерина Юрьевна Гениева обладала тем трудноопределимым качеством лидера, она задавала стиль общения, который в нашей стране был уникален: уважение к собеседнику, доброжелательность, точность, элегантность. И, что поразительно, вся библиотека иностранной литературы, от гардеробщицы, от охранника до директора имела это самое редкое в наших широтах приветливое выражение лица. Было у Кати еще одно удивительное дарование: люди поворачивались к ней своими лучшими сторонами. Не хочу сказать, что они становились лучше – мы все такие, какие мы есть, – но рядом с ней люди вели себя выше своих возможностей, собирались с силами и с мыслями, активизировались, подпитанные ее мощной энергией. Она умела в людях индуцировать их собственные таланты, все выходили ей навстречу, но вызов шел от нее. Находясь постоянно в окружении людей, у которых что-то не в порядке, которым нужна помощь, Катя вынимала, как конфетку из сумочки, то, что человеку в данный момент нужно. А нужно было все понимание и сочувствие. Никогда не упускала она возможности сделать для окружающих что-то полезное. И это ее сострадательное отношение к людям распространялось на всех, вне зависимости от чинов и званий. В Кате совмещался высокий аристократизм с искренней демократичностью, и такого невероятного сочетания я вообще никогда в людях не наблюдала. Думаю, что этот редкий сплав качеств цементировало ее христианство. И это было не новомодное, разрешенное свыше христианство последних лет. Ее христианство было домашнее, усвоенное с детства. Воспитывала Катю бабушка и несколько близких бабушке женщин – подруг, родственниц, которые были хранителями почти выветрившихся старых интеллигентских установок в наши «темные времена». Она была не из тех потерянных людей, которые в 70-е годы впервые догадались, что за словом «Бог» стоит не старик с бородой, который за хорошее поведение дает пряники. Естественным образом она вошла в среду священника Александра Меня, к которому с конца 60-х годов потянулась московская интеллигенция, задыхавшаяся в “безвоздушном пространстве” глухого и беззвучного брежневского времени. Люди искали вертикаль из плоского существования, и для многих такой вертикалью стало христианство. Но Катя пришла к отцу Александру Меню не как неофит, а как сотоварищ, разделявший с ним его веру – особую, редкую в России просвященную веру. Катю с отцом Александром связывала глубокая дружба, а дружить Катя умела как мало кто. Катина верность дружбе с отцом Александром была наполнена работой. Все годы после его смерти она помогала изданию его книги, устраивала собрания, конференции, ему посвященные. Создала премию его памяти. В сущности, это и премия ее памяти.
Екатерина Гениева и Людмила Улицкая
Она так много успела сделать за те годы, что руководила библиотекой, что трудно это оценить, тем более, что круг того, что она считала своим делом, расширялся постоянно. Это было все то, на что падал ее глаз, куда достигала ее энергия: книгоиздание, музейное дело, поддержка образования, поддержка научных исследований, строительство межконфессиональных международных отношений не сегодняшнего, а завтрашнего уровня. Она была планетарным человеком, какие изредка появляются в нашем мире. И при этом – поддержкой для множеств отдельных людей, которые в этом нуждались. И при этом в одном из своих последних интервью она сказала: «Не умирать страшно, страшно отвечать на вопросы». Эти слова – пример редкой осознанности, в некотором смысле, символ ее веры. Способ ее жизни определялся не образом Страшного суда, но образом работника «первого часа». Это она, вставши рано, первая берется за работу и последняя заканчивает ее. И плата за труд не имеет значения – значение имеет только сама деятельность, и в ее случае можно сказать: служение. Она всегда должна была поступать правильно. Мы все заблуждаемся относительно того, что такое правильно и что такое неправильно. Наверное, у Кати тоже были периоды, когда она правильным считала то, что сегодня уже правильным не выглядит. Но одна установка оставалась незыблемой – честность и верность. Екатерина Юрьевна была человеком очень хорошего воспитания. Это довольно редкое в наше время качество, прививаемое родителями, родителями родителей, всей чередой людей, которые позади нас. Это сумма всего прочитанного, усвоенного, пережитого лично. Она была одним из немногих людей, перешагнувших столь распространенную модель отношений, в которых учитывается социальный статус собеседника: с министром, врачом, уборщицей интонация была одной и той же – полного уважения к личности собеседника. В ее общении с людьми никогда не было ни искательности, ни пренебрежения: это была золотая середина равенства и достоинства. Я провела с Катей последние дни ее жизни, и это не первый человек, которого я провожаю. И знаю, что наступает момент, когда уходит всё, кроме боли и страха, когда каркас воспитания слетает, и человек предстает перед в своей онтологической наготе. С Катей этого не произошло. Воспитание оказалось не формой, а содержанием. Собственно говоря, это и есть подлинный аристократизм. Слово, которое я слышала от нее чаще всего в ее последние три дня: «Спасибо». Она была загружена лекарствами, но в тот момент, когда от- 8 Предисловие крывала глаза, она говорила: «Спасибо» – уборщице, протиравшей пол, медсестре, ставившей укол, врачу, взявшему ее за руку, чтобы услышать исчезающий пульс. Смерть – последний экзамен, который сдает каждый. Катя его сдала на «пять с плюсом». Впрочем, она всегда была отличницей, и ее уход был безукоризненным. Книга, которую вы держите в руках, лишь малая часть того, что она создала в своей жизни. То, что она оставила после себя, далеко не исчерпывается ее статьями и книгами. Своим существованием она гармонизировала мир, вносила в него смыслы, о которых мы постоянно забываем в суете дней. Ее смерть – невосполнимая потеря для всех, кто ее знал.
Людмила Улицкая
Обаяние простоты, или о пользе увлечённости Александр Ливергант Знавшие Екатерину Гениеву не дадут соврать – человеком она была увлекающимся. И ученым увлекающимся тоже. Героями своих литературоведческих штудий – и авторами, и их произведениями – увлекалась ничуть не меньше, чем людьми. Диккенс, Теккерей, Джейн Остин, сестры Бронте, не говоря уж о Джойсе, были для нее друзьями, близкими людьми, а не далекими, недоступными «в силе и славе своей» классиками. На страницах ее небольших, эмоциональных предисловий ее любимый писатель (за нелюбимых не бралась) всегда был, прежде всего, человеком. «Человеческое, слишком человеческое» Оскара Уайльда, Джозефа Конрада, Льюиса Кэрролла, Вирджинии Вулф, Грэма Грина теснило, перекрывало их литературно-историческое значение. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно будет перечитать хотя бы названия ее предисловий, статей, очерков, посвященных английской литературе, некоторые из которых опубликованы в первом томе этого двухтомника. «Жемчужины в короне» – это про Джейн Остин и сестер Бронте. «Особый дар» – это про англо-ирландскую писательницу ХХ века Памелу Хэнсфорд Джонсон. «Дерзостный обман» – это предисловие к книге Уайтхэда «Серьезные забавы». Авторитетное библиографическое издание, посвященное Диккенсу, Екатерина Гениева называет так, словно пишет сенсационный роман в духе того же Диккенса или Уилки Коллинза: «Великая тайна». Пространное предисловие к солидному изданию сатирического романа «Аббатство кошмаров» романтика, друга Шелли и Байрона Томаса Лав Пикока, вышедшему в 1987 году в «Литературных памятниках», она называет «Смеющийся философ». Не потому ли Екатерине Гениевой больше удается биографический экскурс, чем то, что принято называть «аналитическим исследованием» и что часто выливается в многословное схоластическое переливание из пустого в порожнее? Чем грешат у нас, да и за границей тоже, авторы монографий, докладчики на научных конференциях, лекторы в студенческих аудиториях, авторы статей во всевозможных «Ученых записках».
Екатерина Гениева и Александр Ливергант
Мы назвали ее предисловия (лучше сказать, очерки, эссе) эмоциональными. Верно, многие ее тексты можно упрекнуть в излишней «чувствительности», скажем: «На такой высокой ноте оборвался путь этого гениального писателя, ушедшего из жизни в расцвете творческих сил, полных замыслов, о которых миру было не суждено узнать». Когда читаешь ее работы, и в самом деле нередко хочется снизить градус эмоций, но назвать их скучными не повернется язык. Катя писала ярко, увлеченно (как, собственно, и говорила), и даже хорошо знакомые с творчеством Джейн Остин, Джойса или Оскара Уайльда прочтут ее предисловия к классическим произведениям этих авторов, что называется, на одном дыхании – как, собственно, эти предисловия, биографические экскурсы и писались. Вот как – динамично, живо – начинается, к примеру, ее статья «Неизвестный Теккерей»: «Литературная слава, как, впрочем, любая, капризна». Трудно, кстати, сказать, кого из двух великих викторианцев она любила больше. Умом, думаю, – Теккерея, сердцем – Диккенса. А вот философский, в духе романа позапрошлого века, финал статьи «Устами Теккерея»: «Время – лучший и самый беспристрастный судья. Он все расставит по местам и воздаст должное тем, кого слава обделила при жизни». Слова высокопарные, смысл же прост и внятен: Теккерею при жизни не додали – воздадут после смерти. Как опытный литератор Екатерина Гениева умеет увлечь читателя тем, чем увлеклась сама, втянуть в дискуссию, которую на страницах своей статьи затеяла. И в то же время зародить сомнение, придать повествованию характер таинственности, закрутить интригу, что, согласитесь, у литературоведа встретишь не часто. Умеет не «раскачиваться» в дебюте, а начинать с места в карьер, словно бы с полуслова. Вот начало ее статьи «Чарльз Диккенс: великая тайна»: «В славе, выпавшей на долю Чарльза Диккенса, и в самом деле есть что-то таинственное, если не мистическое…» Разве придет в голову, что перед вами литературоведческая статья, если статья эта начинается словами: «18 июня 1817 года в небольшом доме на одной из улиц английского города Уинчестера умирала женщина»? Да это зачин романа, да еще, очень может быть, приключенческого, с увлекательным, непредсказуемым сюжетом! Каковой жизнь Джейн Остин отчасти и была. А вот перечисление некоторых глав многостраничного исследования Е. Гениевой о Джеймсе Джойсе, которому она посвятила и диссертацию, и много статей, и книгу, с ней читатель также познакомится в первом томе этого двухтомника: «Улисс» как разорванная бомба», «Неверие, изгнанничество, слепота», «Предтечи», «Центр паралича», «Уже разрушен Мейстер», «Любишь меня, люби мой зонтик», «Блеск и нищета литературы», и так далее. Если судить по названиям этих глав – чем, опять же, не захватывающий роман, в котором не встретишь таких мудреных слов, как, например, «стратегия кодирования»?! Кстати о книге «И снова Джойс». В это весьма глубокое, во многом новаторское, «первопроходческое», если можно так выразиться, исследование (ну кто в советское время дерзнул бы написать книгу о Джойсе!) Екатерина Гениева, нисколько не смущаясь, вводит страницы собственной биографии. Подробности своей жизни, жизни своей семьи. Описывает – ярко, нестандартно – своего друга, известного переводчика Виктора Хинкиса. Он, среди прочего, перевел (а вернее, переперевел) несколько эпизодов «Улисса». Процитирую этот мемуар внутри литературоведческого сочинения:
«Незадолго до смерти Виктор Александрович был с американской исследовательницей творчества Джойса Эмили Толл у меня дома. Моей Даше было тогда три года. Мы весь вечер говорили с Эмили на кухне о Джойсе и всячески пытались вовлечь в нашу увлекательную беседу Виктора. Он же три часа просидел на ковре с маленькой Дашей, которой принес в подарок прыгающую зеленую лягушку. Даша смеялась, Виктор учил ее называть лягушку Джойсом, и когда я взмолилась, чтобы он, наконец, принял участие в наших высокоумных джойсовских беседах, он, в очередной раз надавив пружинку, которая помогала лягушке подпрыгнуть, без раздражения, но с такой неизбывной грустью глядя на меня, сказал: «Эмили замечательная женщина, но она не понимает наших реалий. Но вы же русская, и вы же знаете, что мое дело – труба».
Ну какое, казалось бы, отношение имеют трехлетняя Даша и прыгающая зеленая лягушка к автору «Улисса» и «Поминок по Финнегану»? Самое прямое. В этой семейной зарисовке, написанной участливо, с теплым чувством, вообще Екатерине Гениевой свойственным, автор сумел сказать очень многое. Не о методе Джойса, конечно, но зато о том, как в нашей стране запрещали властителей дум ХХ века, как сложно приходилось переводчикам таких авторов, как Джойс. И еще одно очень привлекательное свойство литературоведческой прозы Екатерины Гениевой. Она была, как в советское время говорили, «зарубежником», окончила романо-германское отделение Московского университета, курсовые, диплом и диссертацию писала исключительно о зарубежной литературе – но в уме всегда держала литературу русскую. У Гениевой английские классики постоянно сравниваются, сопоставляются с русскими, в ее работах по английской литературе сегодняшнего дня и дня вчерашнего немало страниц посвящено взаимоотношениям русской и зарубежной классики, о чем в советское время обычно писали мало и как-то неохотно, скороговоркой. В той же книге о Джойсе читатель найдет немало любопытных страниц о том, какое, оказывается, существенное место занимал Джойс в мыслях и работах советских писателей. Читаешь «зарубежника» Екатерину Гениеву – и узнаешь массу неожиданных, любопытных вещей о «русском Джойсе», о взаимовлиянии русской и английской литературы, о том, что теперь принято называть длинным научным словом «компаративистика». О невеселой истории переводов Джойса в Советской России. О том, как в ноябре 1934 года на страницах ленинградского журнала «Звезда» был напечатан перевод эпизода «Гадэс», выполненный Валентином Стеничем. Как годом позже тот же Стенич перевел третий эпизод «Улисса» «Калипсо» с предисловием Мирского. Как в 1937 году были уничтожены и Мирский и Стенич. А с ними – и Игорь Романович, который в 1935–1936 году перевел десять эпизодов «Улисса» для журнала «Интернациональная литература», наследницей которого стала в 1955 «оттепельном» году нынешняя «Иностранка». Кто, например, из нас, изучавших не только Джойса, но и других представителей английского модернизма, знал, что в конце тридцатых годов автор «Оптимистической трагедии» Всеволод Вишневский встречался в Париже с Джойсом и, к вящему изумлению великого ирландца, сказал ему: «Вас переводили у нас с 1925 года, то есть ранее, чем во многих других странах»? Кто знал, что почитателем Джойса был Сергей Эйзенштейн? Что с «английским» Джойсом были знакомы, и не понаслышке, Эйзенштейн и Шкловский? Что в эти же годы о Джойсе размышляли Юрий Олеша и Борис Пастернак? Михаил Зощенко, оказывается, принимал активное участие в переводе «Улисса», над которым трудился Валентин Стенич; «с его даром к поэзии низменного» (пишет Гениева) он специально подыскивал для Стенича особые слова. Рассказывает в этой книге Екатерина Гениева и о том, что поэтические триады Мандельштама «какими-то странными путями» восходят к триадам – только гораздо более многословным – Джойса. О том, что «Ахматова увидела в Джойсе не только великого обновителя слова, но и писателя, интуитивно прозревшего вдали от тоталитарной России драму тоталитаризма для обычного человека», – отсюда и ее эпиграф из Джойса к «Реквиему». Екатерина Гениева добилась и несомненных литературоведческих открытий, связанных, к примеру, с новаторским методом Джейн Остин, ведь принадлежала «несравненная Джейн» одновременно и в равной мере двум столетиям – и просветительской литературе восемнадцатого века, и критическому реализму века девятнадцатого. Или с темой музыки, которая роднит – считает Гениева – «Одиссею» Гомера и «Улисса» Джойса. Катя любила выявлять парадоксы как в жизни, так и в творчестве своих «подопечных». Теккерей – читаем у нее – был безжалостным сатириком и смелым пародистом – при этом «терпимым, терпеливым и в высшей степени доброжелательным человеком». Шарлотта Бронте – пример того, что «может произойти с романтизмом, когда он существует на пуританской почве». В романах Диккенса, пишет исследовательница, сочетается, казалось бы, не сочетаемое – гротеск и дидактика, а в его «Американских заметках» – утопическая мечта о гуманном общественном строе и обличение рабства. У Джейн Остин, сходным образом, сочетаются, говоря ее же словами, и «чувство и чувствительность», сентиментальность и пародия на сантименты трепетных уездных барышень, таких же, кстати сказать, какой, очень возможно, была сама писательница. Что же касается «Саги о Форсайтах», то, по Гениевой, натуралистические описания в этой многостраничной семейной эпопее «в интерьере эпохи» входят в противоречие с резко отрицательным отношением писателя к натурализму. Задается Екатерина Гениева и вопросами истории литературы. Как, например, философская тема раздвоения личности читается «на фоне» увлекательных романтических сюжетов Стивенсона и Честертона? Не противоречит ли декадентство рубежа веков нео-романтическому сознанию? Как «репортаж с места событий» начинающего писателя и опытного журналиста Редьярда Киплинга сочетается с индийской экзотикой? Одну из своих статей о Джейн Остин Екатерина Гениева назвала «Несравненная Джейн: обаяние простоты». Обаяние простоты – то же можно было бы сказать и о ее собственных литературных опытах. Когда читаешь статьи и очерки Екатерины Гениевой, то слышишь ее голос – задушевный и внятный одновременно. Задушевность – это то, что бросается в глаза в ее статьях и биографических экскурсах в первую очередь: к героям своих книг Катя относится трепетно, с любовью, настраивает и читателя на то, чтобы он не только понял классика, но и полюбил его, оценил по достоинству. К сожалению, Катя мало преподавала, а ведь была прекрасным лектором. Умела зажечь не только своего читателя, но и своего слушателя. Поделиться с ними своими знаниями и идеями. Главное же – своей увлеченностью.
Александр Ливергант
Теккерей Екатерина Гениева В английскую литературу XIX в. Уильям Мейкпис Теккерей (1811-1863) вошел как родоначальник той разновидности критического реализма, в которой важную роль играют сатира и гротеск. Художник в высшей степени организованный, обладающий продуманной и последовательной эстетической программой, один из самых образованных людей своего времени, Теккерей понимал важность литературной традиции, преемственность эпох, обладал обширными и основательными знаниями по истории. Вполне закономерно, что именно Теккерей расширил временные и географические границы викторианского романа. В поле его зрения находились не только современники и соотечественники, писатель нередко обращался и к XVII и XVIII вв., и к другим странам: Франции, Германии, Америке. В жизни и в искусстве его привлекало типическое: личность он прежде всего воспринимал как единицу общественную, которой отведено определенное место в социальной иерархии. Теккерей разделял общий для всех викторианских писателей интерес к нравственной проблематике. Он был сатириком, обличителем порока, но не мизантропом. Скептицизм писателя, основа его сатиры, не мешал ему верить в живительную силу добра, и проповедовал он свою веру столь же открыто, как Диккенс. И в оценке поведения людей, как его современник и соперник, он руководствовался эталонами христианской этики. Несмотря на все свои пороки, слабости, человек, по его убеждению, в глубине души содержит крупицу добра и света. Но Теккерей сдержаннее Диккенса: в нем больше рационального, умственного начала. Именно поэтому для Теккерея даже больше, чем для Диккенса с его «рождественской» проповедью добра, характерен строгий нравственный суд. Рационализм в этике обусловливал рационализм и в эстетике: ни один второстепенный персонаж не существует у Теккерея сам по себе, только потому, что его жизненная история или манера поведения интересны как явление, самоценны. Каждый персонаж - необходимое, связанное с другими героями звено в структуре повествования. Теккерей обладал талантом живописца. Однако профессиональным художником он не стал. Не исключено, что определенную роль в этом решении сыграло его знакомство с Диккенсом, которому он в 1836 г. предложил свои услуги как иллюстратор «Пиквикского клуба», но был отвергнут. Живо интересовался Теккерей и политическими вопросами. Взгляды молодого писателя отличал радикализм, унаследованный им от матери и отчима. Писатель понимал причины возникновения чартизма, отдавал себе отчет в том, какую реальную общественную силу представляет это движение, считал справедливыми его задачи. В то же время он пишет: «Я не чартист, я только республиканец, я хотел бы видеть всех людей равными, а эту наглую аристократию развеянной по всем ветрам». С самого начала своего творческого пути Теккерей заявил о себе как публицист, критик и художник, иллюстрировавший собственные произведения и таким образом «договаривавший» свои мысли. Начиная с конца 30-х годов рецензии Теккерея, его статьи, пародии регулярно появляются на страницах журналов «Фрэзерс мэгэзин» и «Панч». Это не только пробы пера молодого литератора: литературно-критические статьи сыграли важную роль в становлении английского реализма. В статьях Теккерей изложил свое эстетическое credo. Существенно, что из писателей, вступивших в английскую литературу в 30-50-е годы, только у него эстетические воззрения изложены последовательно и четко. Английские писатели XVIII в., и прежде всего Филдинг, - вот та литературная традиция, на которую ориентируется Теккерей, формулируя свои представления об искусстве. Определяя вслед за романистами XVIII в. задачи писателя и критика, он требовал строгой правдивости, настаивал на том, чтобы художник изображал лишь то, что ему доподлинно известно. Он особо подчеркивал общественную воспитательную роль искусства, отвергал искусство, «отступающее от Природы», крайне настороженно относился к любым проявлениям аффектации, риторики, пафоса. В пародиях «Романы прославленных сочинителей» (1847) Теккерей повел планомерную борьбу против эстетически ложных видов соввременной ему литературы. Основной мишенью стал весьма популярный в то время «ньюгетский», т. е. романтический уголовный, роман и так называемый светский роман «серебряной ложки». Он создал язвительные пародии-шаржи на Дизраэли, Левера, Дж. Р. Джеймса, Х. Эйнсуорта. Самой резкой критике он подверг творчество «короля» «ньюгетского романа» Булвера-Литтона, автора «Пелема», «Поля Клиффорда», «Юджина Эрама» — произведений, пользовавшихся огромной популярностью. Теккерей безжалостно снижал в своих пародиях образ благородного разбойника, возмущался не только откровенной развлекательностью этих книг, но и отмечал их общественную вредность, проявляющуюся в пагубном, развращающем воздействии на нравы. В полемике, расчищая путь реалистическому искусству, Теккерей не всегда сохранял трезвость взгляда и оценки. Так, он не принял романтизма даже в лучших его образцах. Выступил с суровой критикой В. Скотта, хотя, необходимо заметить, учился воплощению истории именно у него; крайне резко писал о Байроне, Гюго, Жорж Санд. В творчестве Диккенса, отношения с которым были весьма сложными (Теккерей был одновременно и едким критиком, и искренним почитателем Диккенса), его также раздражала романтическая стихия. Вопрос о том, как следует воплощать историю в романе, занимал Теккерея практически с самого начала его творческого пути. У Скотта он не принял идеализации рыцарства (пародия Теккерея «Лекции мисс Тиклтоби по английской истории», «Рейнская легенда», «Продолжение „Айвенго“»). Карлейль, с его точки зрения, тоже ошибался, когда изображал историю лишь как деяния королей и героев. Весьма критически относился он и к официальной историографии («История очередной французской революции»). Ранняя проза Теккерея - не только литературно-критические статьи и пародии, но и сатирические повести, которые печатались во «Фрэзерс мэгэзин» и «Панче» под различными псевдонимами. Теккерей выступал то как лакей Желтоплюш, то как майор Гагаган, ирландский вариант Мюнхгаузена, то как суровый мизантроп Фиц Будл, то как скромный писатель и художник Микель Анджело Титмарш. Теккерей еще не чувствовал себя достаточно уверенно в «сочинительстве», чтобы открыто признать свое авторство. «Записки Желтоплюша» (1837х1840), «Роковые сапоги» (1839), «Дневник Кокса» (1840), «В благородном семействе» (1840), «Кэтрин» (1838х1840), «История Сэмюела Титмарша и знаменитого бриллианта Хоггарти» (1841) - школа прозаического мастерства писателя. В жанровом отношении ранние произведения Теккерея являют большое разнообразие: анекдоты, зарисовки, записки, дневники, тексты к рисункам. В них отчетливо претворилось убеждение Теккерея, что главное для писателя - «это изображение быта и нравов». В ранней прозе постепенно формировался сатирик-моралист, развивающийся в общей для английского романа XIX в. этической традиции. Уже в ранних произведениях Теккерей стремится разоблачить снобизм, жажду накопительства, аморализм и беспринципность как явления типические. С этой целью он намеренно заостряет и преувеличивает изображаемое. Одним из ведущих приемов становится гипербола, образы нередко обнаруживают отчетливое тяготение к гротеску, герои наделяются «значащими» фамилиями. В то же время Теккерей создает не только обобщённый, но живой, индивидуализированный образ. В этом отношении особый интерес представляет «Кэтрин», одна из самых серьезных по замыслу ранних повестей писателя. В ней, как и в пародиях, автор высмеивает преклонение современников перед красивым и «добродетельным» разбойником. Героиня повести Кэтрин показана хладнокровной, расчетливой убийцей, образ жизни которой должен был вызвать не сочувствие, а отвращение. Полемически «Кэтрин» (и эстетически, и этически) была направлена против «Оливера Твиста» Диккенса. Оливер был задуман Диккенсом как существо ангелоподобное, и потому никакие внешние силы не способны были испортить это воплощение добра. Иную художественную позицию занял Теккерей. Он придавал большое значение условиям, в которых формировался герой. Его Кэтрин и есть производное от социальных обстоятельств, в данном случае воровской аморальной среды. Однако, как ни старался Теккерей, ему не удалось удержаться на позиции лишь безжалостного обличителя и сурового пародиста. Он увлекся созданием характеров и невольно наделил их при этом привлекательными чертами. Кэтрин стала «заготовкой» для будущих женских образов писателя, которые, несмотря на викторианские запреты, касающиеся в первую очередь изображения физической стороны жизни, кажутся живыми людьми, особенно в сравнении с «голубыми» героинями раннего Диккенса. При всех неровностях и шероховатостях прозы Теккерея: невыдержанности жанра (сатира сбивается на мелодраму, мелодрама — на фарс), незрелости комических эффектов (например, увлечение изображением иностранцев с их непомерно исковерканной речью), - в ней разрабатывались принципы будущих «больших» романов Теккерея, например принцип «точки зрения». Он проявлялся в организации повествования, в новаторском для того времени соотношении позиций автора и повествователя. Так, все повести написаны в форме бесстрастного рассказа от третьего лица или же как мемуары. Повествование передоверяется герою: автор как бы «уходит» из прозы («Записки Желтоплюша»). Критика же, проистекающая из столкновения авторской позиции и позиции самого рассказчика (например, в «Роковых сапогах» рассказ ведется от лица негодяя и жулика, выставляющего себя несчастной жертвой), оказывается весьма действенной. В эти годы Теккерей впервые пробует силы и в жанре большого сатирического романа. С 1843 по 1844 г. во «Фрэзерс мэгэзин» печатается «Карьера Бэрри Линдона». Гордон Рэй, известный американский биограф и исследователь творчества Теккерея, утверждает, что писатель «оборвал» свой роман, «потому что боялся публики»; он был не уверен, оценят ли читатели по достоинству иронию и сатирический подтекст повествования. В «Записках Бэрри Линдона», стилизованных, как и некоторые другие сатирические произведения Теккерея, под мемуары, писатель довольно точно следует первоисточникам - мемуарам знаменитого Казановы, европейским придворным хроникам, истории некоего авантюриста XVIII в. лейтенанта Стони, с жизнеописанием которого он познакомился по сохранившимся документам. На основе этих материалов Теккерею удалось воссоздать атмосферу ушедшей эпохи. Бэрри Линдон родился около 1742 г., участвовал в Семилетней войне (1756-1763) то как английский, то как прусский солдат: блистал при европейских дворах, выдавал себя за некоего шевалье де Баллибарри, заседал в парламенте и, промотав не одно состояние, закончил свой век в долговой тюрьме уже в эпоху наполеоновских войн. Воскрешение прошлого - не самоцель для Теккерея. Минувшее интересует его скорее постольку, поскольку в нем вызревает настоящее. Уже в своем первом историческом романе он показал близость эпох, т. е. обнаружил не только редкое для начинающего писателя, но и новаторское для реалистического романа того времени умение видеть развитие социального организма в комплексе определяющих его причин. Психология Бэрри Линдона обусловлена новыми буржуазными отношениями. Руководствуясь в своем поведении принципами буржуазной эгоистической морали, он слепо верит во всеобъемлющую власть денег, силы, способной обеспечить человеку счастье и процветанье, - и в этой убежденности секрет и его головокружительной карьеры, и его катастрофического падения. В романе проявились и другие новаторские для романа XIX в. черты. В отличие от большинства своих современников, ставивших в центр повествования положительных персонажей, Теккерей изобразил судьбу «антигероя». Его мемуары - разоблачение отпетого негодяя, нагло и беззастенчиво хвастающегося своими весьма сомнительными похождениями, махинациями. Причем все свои низкие поступки Бэрри Линдон выдает за проявление отваги, мужества и героизма. Однако взгляд писателя прикован не только к Бэрри Линдону, но ко всей эпохе, его породившей. Бэрри Линдон лишь один из многих, он - тип, сформированный временем и его историческими закономерностями. «Записки Бэрри Линдона» - следующий шаг в разработке структуры, «организма» реалистического произведения. С одной стороны, стремясь к правде и объективности, автор как бы дает свободу своему герою раскрыть себя перед читателем. В этом плане существенно изменение заглавия романа: «Карьера Бэрри Линдона» предполагала как бы взгляд со стороны, авторское описание жизни персонажа; «Записки» дают большую субъективность. С другой стороны, связанный как взглядами викторианской эпохи, так и собственными представлениями о задачах писателя-моралиста, Теккерей «вторгается» в повествование. Его не удовлетворяют саркастические примечания «от издателя» в эпилоге, и поэтому, нарушая логику характера, он заставляет Бэрри, отнюдь не склонного к медитациям, предаваться философским рассуждениям. Не вяжется с образом Бэрри Линдона и гневное осуждение войны, сетования по поводу горькой участи бедняков. Литературно-эстетическая борьба Теккерея, под знаком которой прошел весь первый этап его творчества, получила признание современников. В анонимной рецензии на «Кэтрин» и на «Записки Бэрри Линдона» читаем: «... ходульные чувства, ходульная мораль, ходульный героизм накрепко укоренились повсюду, и авторы приукрашивающих действительность произведений с каждым днем все дальше и дальше удаляются от природы и правды. Однако в своих критических статьях и в пародиях мистер Теккерей сделал все от него зависящее, чтобы уничтожить это плачевное положение. Основная цель «Бэрри Линдона» и «Кэтрин» - изображение в правдивых красках армии бродяг, головорезов, женщин сомнительного поведения, к которым, благодаря Булверу-Литтону, Эйнсуорту и Диккенсу, публика испытывает самые нежные чувства». Между февралем 1846 г. и февралем 1847 г. Теккерей печатал в журнале «Панч» еженедельными выпусками «Английские снобы в описании одного из них», которые в дальнейшем были переименованы просто в «Книгу снобов». В «Книге снобов», как и в «Бэрри Линдоне», нет единства тона: добродушная шутка соседствует с едкой сатирой, негодующие тирады - с грустно-ироническими размышлениями; есть главы-новеллы, главы-памфлеты, главы-фельетоны. Не одинаковы литературные достоинства разных частей: одни отшлифованы, другие написаны торопливо и небрежно. Следует отметить, что само слово «сноб» в его современном английском значении создано Теккереем. С его точки зрения, сноб не только «невежда», «простолюдин», снобов можно найти во всех общественных слоях, а снобизмом, этой опасной и распространенной в Англии болезнью, заражены представители всех классов и сословий. Сноб, писал он, это тот, кто пресмыкается перед вышестоящим и смотрит сверху вниз на нижестоящего. Теккерею в равной степени омерзительны и те, кто снисходит, и те, кто раболепствует. Такое понятие сноба дало Теккерею возможность показать и осмеять все то, что он отвергает в окружающем его обществе: феодальные привилегии знати, низкопоклонство перед титулами, лицемерие, чванство, коррупцию, распущенность. Он зло высмеивает различные социальные институты Англии: армию, университет, клубы, брак, семью, церковь. Достается и представителям политических партий: вигам, консерваторам и даже радикалам. Эта книга завершает первый этап творчества Теккерея, подводит итог «годам ученичества»: родился сатирик, наделенный уникальным талантом видеть слабости человеческой природы во всех мельчайших и разнообразных проявлениях - даже в самом себе. Одновременно ни одно другое произведение Теккерея не обнаруживает так отчетливо связи с традициями и духом английской литературы XIX в., основной пафос которой, при всех ее социальных заслугах, был обращен на этику, а главной задачей было нравственное совершенствование личности. Или, как писал сам Теккерей в «Книге снобов», он был озабочен «обнаружением и исправлением Великого Социального зла», в немалой степени проистекающего, по мнению английских реалистов XIX в., из искажения духовного облика человека. «Ярмарка тщеславия» (1847-1848) - самое значительное и известное произведение Теккерея, принесшее ему всемирную славу. Когда Теккерей приступал к работе над «Ярмаркой тщеславия», он был известен только в кругу профессионалов-литераторов, после же публикации романа он выдвинулся в первый ряд современных писателей и стал соперником самого Диккенса. Вероятно, Теккерей сознавал, что совершает серьезный и важный шаг: «Ярмарка» - первое произведение, которое он подписал своим именем. Любопытно, что два крупнейших английских писателя XIX в. приступили к созданию «большого» произведения после длительного периода репортерской, журналистской деятельности. Однако итог этих лет у Диккенса и Теккерея оказался разным. Диккенс «впитывал» материал, был погружен в осязаемую плоть жизни, и ее во всей полноте, яркости, праздничности и противоречивости он перенес на страницы своих произведений. Теккерей же пошел по пути строгого отбора. К 1847 г. он уже определил социальное и нравственное пространство для художественного освоения, которое в целом покрывается названиями его крупнейших произведений: «Книга снобов», «Ярмарка тщеславия», и выработал сам способ изображения - сатирическое осмеяние порока при строжайшем и безоговорочном следовании природе, правде. Действие книги отнесено к началу XIX в. Однако Теккерей рассуждает о своих современниках и современных ему нравах. Происходящее он прежде всего оценивает с нравственной точки зрения. Но обличительная сила книги, безжалостно критикующей буржуазное общество и основную его движущую силу - деньги, не стала меньше при такой авторской позиции. Роман занял одно из первых мест в богатой социально-обличительной реалистической литературе той эпохи. «Ярмарка» появилась практически одновременно с «Домби и сыном» Диккенса, с «Мэри Бартон» Элизабет Гаскелл, с «Джейн Эйр» и «Шерли» Шарлотты Бронте. Для характеристики современного ему общества Теккерей нашел выразительное, полное аллегорического смысла название. Бытующий ныне русский перевод - «Ярмарка тщеславия» - не совсем точно передает смысл английского заглавия, который был более точно отражен в первых русских переводах - «Базар житейской суеты» или «Ярмарка житейской суеты». Теккерей заимствовал название у писателя XVII в. Джона Бэньяна, который в своей аллегории «Путь паломника» изобразил, как герой во время странствия в Град Спасения попадает на «ярмарку житейской суеты», где можно приобрести все, что угодно: дома, земли, титулы, жен, мужей. Смысл аллегорического образа Теккерея легко угадывается современниками: книга Бэньяна наряду с Библией и «Потерянным раем» Мильтона входила в популярное назидательное чтение англичан. Интерес к эстетическим вопросам, философский, рациональный склад мышления логически привели Теккерея к определенному, и притом существенно измененному в сравнении с традиционными образцами, типу романа. Внешняя повествовательная структура «Ярмарки тщеславия» напоминает прозу Филдинга и раннего Диккенса - разнородная масса людей и событий соединена центральной фигурой. Выходом в свет из пансиона двух подруг, Эмилии Седли и Ребекки Шарп, открывается роман; превратности их судеб составляют главное его содержание. Развязкой служит новое, счастливое замужество Эмилии и позорное падение Ребекки. Бекки Шарп обнаруживает родство с героями плутовского романа. Эта связь закреплена и в ее фамилии: она «востра» (sharp), принадлежит к породе «ловкачей», «мошенников» (sharpers). Но для Теккерея традиции плутовского романа уже не самоценны. Его занимают не столько похождения отдельного «правонарушителя» (Бекки Шарп), хотя и они во многом определяют движение романа, сколько его социальная типичность. Ни Ребекка Шарп, ни даже Эмилия не являются для Теккерея героинями в строгом смысле слова. В заглавие не вынесены, как это было принято в ту эпоху, их имена («Квентин Дорвард», «Оливер Твист», «Дэвид Копперфилд», «Джейн Эйр» и т. д.). Подзаголовком книги - «романа без героя» - Теккерей прямо указал на то, что в повествовании нет ни одного персонажа, который был бы носителем положительного нравственного начала и точку зрения которого на людей и явления мы могли бы, по замыслу автора, разделять. Для Теккерея быть героем означает не плыть по течению, смотреть на действительность и на себя без иллюзий. Но все персонажи «Ярмарки тщеславия», даже самые привлекательные, например майор Доббин, живут в плену самообмана. Доббин обладает главной добродетелью: он активен в своем стремлении помочь ближнему. У Диккенса подобный милый и добрый чудак, устраивающий счастье преданно любимой им женщины, несомненно, стал бы героем. Но у Теккерея он лишен этого звания: Доббин всю жизнь гнался за призраком. Для изображения безрадостной картины человеческой «ярмарки тщеславия» Теккерей использовал форму пикарески и «романа воспитания», наполнив их новым эстетическим содержанием. В романе отчетливо ощутимо планомерное, в значительной мере полемическое отталкивание от развлекательной, полудетективной литературы, весьма популярной у читателей той эпохи. Убежденный, что художник во всех своих начинаниях должен следовать природе, Теккерей постепенно пришел к выводу, что сюжет, основанный на приключениях и далекий от реальности, - самый несущественный момент повествования. В Англии традиция описания жизни, как она есть, восходит к Филдингу, а за ним Джейн Остен. И в этом смысле Теккерей на новом историческом и литературном этапе развил уже существовавшую национальную традицию. В сущности, Теккерей изобрел абсолютно оригинальную форму. «Ярмарка» - это четкая и логическая структура, скрепленная единством сатирико-пессимистического взгляда Теккерея, по которому два порока - суетность и себялюбие - определяют характеры и поступки людей. Формально структура была основана на продуманной симметрии (жизненные пути двух центральных персонажей - Эмилии Седли и Бекки Шарп) и рассчитана на критическое изображение господствующих в обществе нравов, представленных во всей их социальной типичности. За судьбами Бекки и Эмилии просматривается сатирическая модель английского общества в его иерархической сложности: из пансиона мисс Пинкертон, зараженного мелкобуржуазным, «дешевоблагородным» духом, мы попадаем в дома коммерсантов Осборна и Седли, затем в среду поместного, титулованного дворянства - семейства Кроули - и, наконец, в высшее английское общество. Общество в целом охвачено национальной болезнью - снобизмом: каждый, кто не пробился наверх, мечтает о месте рядом с сильными мира сего. От беспощадного взгляда автора не укрылись, как бы умело они ни маскировались, своекорыстие, себялюбие, низменные мотивы - словом, те пороки, что царят и правят на ярмарке тщеславия. Каждую деталь, штрих Теккерей использовал в целях обличения. Продолжая традицию значащих имен, имен-вывесок, освоенную еще в ранних сатирических повестях, он заклеймил порок и через фамилии героев: например, Кроули - производное от глагола «crawl» - «пресмыкаться», «ползать» и т. д. Иронией проникнуты и собственные имена членов этого многочисленного семейства, каждый из которых окрещен в честь какого-нибудь политического деятеля, стоявшего при рождении этого «достойного» отпрыска у власти. Иронический, снижающий оттенок имеет фамилия даже наиболее симпатичного персонажа романа - полковника Доббина: «dobbin» - «кляча». В «Ярмарке тщеславия», хотя роман этот по своим жанровым признакам не исторический, а социально-бытовой, отразились и взгляды писателя на способ изображения исторических событий в художественном произведении. Как уже отмечалось, Теккерей полагал, что об истории нельзя судить только по официальному парадному фасаду. Необходимо видеть еще и глубинную, ускользающую от поверхностного взгляда (каким нередко бывает взгляд официального историографа) связь между историческим событием и повседневными судьбами незаметных, рядовых людей. Разорение старика Седли, вдовство Эмилии, сиротство ее сына - все это, как показал автор, не менее значительные события, чем деяния полководцев и монархов, прославленных официальной историей. Вслед за Скоттом Теккерей вскрыл механизм взаимодействия истории с судьбами отдельных, малоприметных людей и сосредоточился при этом на изображении иронических контрастов, на противоречии сущности и видимости. Уведя читателя за кулисы парадной истории, он раскрыл, во что обходится невольным участникам исторической драмы блеск побед. Фигуры умолчания, к которым прибегает Теккерей, полны обличительного смысла, например, когда он «отказывается» следовать за войсками на поле сражения при Ватерлоо и совершенно умышленно занимается лишь происходящим в тылу союзных войск в Брюсселе. Всеобщая паника, спекуляция, откровенное делячество весьма выразительно показывают, что скрывается под прикрытием казенного патриотизма и высоких фраз выскочек-буржуа. Теккерей иронически комментирует и свое нежелание идти за Бекки Шарп во дворец, где ей предстоит аудиенция у короля Георга IV. Теккерей мастер сатирической иронии. И контраст между тем, что думают о себе и друг о друге его герои, и тем, что знает о них всеведущий автор, позволяет ему представить их во всем им присущем человеческом ничтожестве. Ирония позволила Теккерею создать психологически многомерные образы и его «безнравственных» персонажей. Не приукрашивая и не идеализируя их, Теккерей спешит внушить читателю, что бессердечие, бесчувственность, лицемерие, страсть к наживе - следствие не их личной нравственной испорченности, а неблагоприятных обстоятельств - неправильного воспитания, развращающего влияния среды. Возникает типологическое сходство с автором «Человеческой комедии», настойчиво звучит бальзаковский мотив - «нет добродетели, есть только обстоятельства». «Пожалуй, и я была бы хорошей женщиной, - рассуждает Бекки, - имей я пять тысяч фунтов в год». Теккерей подчеркивает, что Бекки не дурна от природы, и он нередко любуется находчивостью, умом, остроумием этой героини. Он заставляет читателя увидеть, что она в нравственном отношении ничуть не хуже Джоза Седли, этого «набоба», разжиревшего в своей прибыльной и необременительной должности сборщика налогов у индийских туземцев, ничуть не порочнее семейства Кроули. И, безусловно, она не хуже знатных особ из «высшего света», которых Теккерей обдуманно наделяет непочтительными фамилиями, намекает на их прямое родство с лошадьми, баранами и другими скотами. И конечно, Бекки не хуже своего циничного, распутного и жестокого покровителя маркиза Стайна (наделенного Теккереем также «говорящей» фамилией «Stein» - по-немецки «камень»). И потому, несмотря на все козни Бекки, вряд ли можно считать Стайна ее жертвой. Автор уверенно ведет читателя к важному выводу: отнюдь не оправдывая Бекки, он тем не менее показывает, что в тех общественных условиях, в которые она поставлена, ее неблаговидные поступки вполне «нормальны» - как естественное средство самозащиты и самоутверждения. Такой широкий взгляд на личность требовал привлечения новых средств в раскрытии характера, используя детали окружения, предметы быта. Детализация становится у Теккерея иронической: часы старика Осборна, украшенные скульптурой, изображающей жертвоприношение Ифигении, не только раскрывают безвкусицу пышной и тяжеловесной обстановки угрюмого и богатого дома, но и содержат намек на будущие драматические события - современные жертвоприношения, - которым суждено свершиться в этих стенах. Здесь разбилось счастье дочери Осборна Марии, здесь старший Осборн разорвал помолвку своего сына Джорджа с Эмилией после банкротства ее отца; здесь он, наконец, отрекся от сына, когда тот вопреки отцовской воле женился на ней. И все же до конца преодолеть так называемый викторианский канон, по которому по одну сторону оказались «чистые сердцем», а по другую - грешники, Теккерей не смог. Нравственный пафос искусства Теккерея наделил социальную сатиру морализаторскими чертами, а поэтому основной тезис как бы задан изначально. Несмотря на этическую терпимость автора и широту его взглядов, «Ярмарка тщеславия» - это роман с заданным концом и во многом заданными героями. В книге ощущается некое внутреннее противоречие: с одной стороны, стремление следовать канону, с другой - не меньшее стремление оттолкнуться от него. Но, видимо, это противоречие свидетельствует о рождении новой эстетической формы в «Ярмарке тщеславия». Это особенно отчетливо видно при осмыслении многозначной метафоры кукол и Кукольника. Теккерей позаботился о том, чтобы определить свою роль в повествовании даже зрительно. На обложке первого издания «Ярмарки» он поместил свой автопортрет - в шутовском колпаке на подмостках ярмарочного балагана. Тем самым он отождествил себя с «шутом-моралистом», призвание которого - говорить людям горькую, хорошо им известную, но от самих себя скрываемую правду. Этот шут-моралист, вторя библейскому Екклесиасту, убежден, что все в мире - «суета сует и всяческая суета». На первый взгляд создается впечатление, что этот шут-моралист - alter ego писателя, что он, как и подобает автору в классическом романе, обладает полнотой всезнания, вольно распоряжается выходами героев-кукол, умудрен жизненным опытом, что от его скептического взгляда не могут укрыться никакие тайные побуждения или душевные противоречия его актеров. Однако это не совсем так. Чтобы узнать мысли, побуждения своих героев, Кукольник, в известной мере, должен стать как бы одним из них, а для этого ему необходимо отделиться от автора. Этот Кукольник не просто, как Диккенс, прервав повествование, комментирует происходящее, высказывает то или иное суждение о характере, поведении персонажа, он подслушивает чужую речь, втиснувшись в карету, узнает чужие секреты, заглядывая через плечо в записку, которую читает Бекки. Иными словами, автор допускает, что герои свободны от его авторской воли, что им дано право самораскрытия перед читателем. В этом смысле интересна и трансформация авторских отступлений в романе. Их немало в тексте: в отступлениях как бы происходит раздвоение автора на всезнающего повествователя и на участника той же вселенской ярмарки тщеславия, против которого, как против любого персонажа романа, может быть обращено острие сатиры. Скептицизм Теккерея объективно оказался основой и причиной многих его творческих открытий. Художник сознательно вычеркнул из поля художественного видения приключения с их перипетиями и тайнами; не свойствен ему и светлый юмор, добрый, жизнеутверждающий смех Диккенса. Люди - пленники среды, игрушки в руках обстоятельств. Недаром столь важна в романе многозначная метафора куклы. Однако такая позиция и такой взгляд на мир заставляли Теккерея напряженнее искать правду - социальную, психологическую и эстетическую, - не позволяли ему отказываться от нее даже в угоду Идеалу, который был так существен в художественных, идейных и философских поисках многих его современников и коллег по перу.
Текст воспроизводится по изданию: Гениева, Е.Ю. Теккерей [Текст] // Избранное: в 2 томах. Том.1. — Москва: РОССПЭН, 2017. — С.72-84.
«Несравненная Джейн»: Обаяние простоты Екатерина Гениева 18 июля 1817 года в небольшом доме на одной из улиц английского города Уинчестера умирала женщина. Ей был сорок один год, она очень страдала. У постели умирающей, не отходя ни на ми нуту, дежурила ее сестра Кассандра. «Боже, пошли мне смерть, – шептали иссохшие губы. – Даруй мне терпение. Молитесь за меня». На рассвете ее не стало. Похоронили умершую в Уинчестерском соборе, запечатлев на могильной плите ее добродетели: кротость нрава, отзывчивость сердца, дочернюю почтительность, жертвенность и богобоязненность. Забыли, правда, главное: женщина, чей прах покоился здесь, была писательницей. А последующие поколения причислили ее к классикам мировой литературы. Джейн Остин решительно опередила свое время. В эпоху господства романтизма творчество этой писательницы, рассказывающей не о демонических героях и бурных страстях, а всего лишь о жизни английской провинции, осталось, по сути дела, незамеченным, а потому и не оцененным по достоинству. «Гордость и предубеждение», впоследствии самый известный роман Джейн Остин, издатель отверг, сочтя его скучным и незначительным. Современники Остин, даже самые благосклонные, как заметил в своих воспоминаниях от 1870 года первый биограф, племянник писательницы Эдвард Остин-Ли, были * не слишком высокого мнения о ее сочинениях и искренне удивились бы, доведись им узнать, что их читают и век спустя. Мало что изменилось в середине XIX века. Диккенс не подозревал о существовании Джейн Остин, Шарлотта Бронте высказывалась о ней весьма уничижительно: «Точное воспроизведение обыденных лиц, тщательно огороженные и ухоженные сады... Ни одного яркого образа. Ни одного дикого ландшафта. Там нет свежего воздуха, голубых гор, суровых скал... Возможно, она разумна, реалистична... но великой она быть не может» У Теккерея в одном из писем встречается упоминание о Джейн Остин, но оно настолько беглое, что его нельзя считать суждением о ней. Само по себе это довольно странно. Автор «Ярмарки тщеславия», «Генри Эсмонда», «Пенденниса», «Ньюкомов» объективно развивал традиции Джейн Остин и размышлял как раз над теми художественными, в первую очередь повествовательными, задачами, которые на рубеже XVIII и XIX веков с блеском решила мало кому известная писательница, долго подписывавшая свои произведения так: «сочинения леди». Однако и в XIX веке нашлись ценители таланта Джейн Остин. Саути писал, что в романах Остин «больше верности природе и подлинного чувства, чем в любом другом произведении ее века», восхищались ею Колридж, историк и блистательный стилист Маколей, известный критик Генри Льюис. Но самое проницательное суждение принадлежит первому критику Джейн Остин Вальтеру Скотту, опубликовавшему в 1816 году рецензию на «Эмму». «Создательница современного романа, события которого сосредоточены вокруг повседневного уклада человеческой жизни и состояния современного общества» – таков был восторженный отзыв Скотта. Но ведь Байрон, Бальзак, Стендаль, Белинский «отцом современного романа» считали самого Вальтера Скотта. В XIX веке, как, впрочем, и в первой половине XX, никому и в голову не пришло подвергнуть сомнению приоритет Вальтера Скотта. Однако мнение автора «Уэверли», потрясенного «точностью и четкостью» искусства Остин, «пониманием человеческих отношений, глубоким тактом, с которым она рисует характеры», заставляет по-новому взглянуть на некоторые литературные явления и их последовательность. Существует немалая путаница в датировке романов Джейн Остин, которые имеют две, а то и три «даты написания». Ее романы, как правило, становились известными публике через много лет после их создания. Например, роман «Гордость и предубеждение» писался в 90-е годы XVIII века, а вышел только в 1813 году. Похожая судьба у «Нортенгерского аббатства». Работу над рукописью Остин начала в 1798 году, опубликован роман был только после смерти писательницы, в 1818 году. Эти даты важны не только для установления хронологии творчества Джейн Остин. Восстановив истинную последовательность событий, можно сделать вывод, что в Англии, не в 10–20-е годы XIX века, но в 90-е годы XVIII столетия начал складываться новый тип реалистического искусства, запечатлевающего неразрывную связь между личностью и обществом, постигающим личность в постоянном движении, развитии, открывающим новые, по сравнению с уходящей эпохой, более «правдоподобные» формы повествования. Для столь раннего становления реализма были особые литературные условия. Во Франции реализм заявил о себе как о самостоятельном литературном направлении после эпохи романтизма, взорвавшего своей эстетикой эстетику Просвещения. Иная картина наблюдалась в Англии. Здесь романтизм оформился в эстетическую систему к 1798 году – дата выхода манифеста английского романтизма, предисловия Вордсворта и Колриджа к «Лирическим балладам». Но уже к этому времени, то есть параллельно с романтизмом и сохраняя преемственность по отношению к просветительскому реализму, начал складываться, как раз в творчестве Джейн Остин, новый тип реализма. Однако в XIX веке это не осознали. Настоящее широкое признание пришло к Джейн Остин лишь в XX веке. Ее психологическое, пронизанное изящной иронией искусство оказалось созвучным писателям рубежа XIX века и первых десятилетий XX столетия. Теперь в ряду поклонников Джейн Остин – Г. К. Честертон, Р. Олдингтон, С. Моэм, В. Вулф, Э. Боуэн, Б. Пристли, Э. М. Форстер. «Из всех великих писателей Джейн Остин труднее всего “поймать на величии”, ей присущи особая законченность и совершенство», – замечала Вирджиния Вулф. «Благодаря своему незаурядному художественному темпераменту ей удается интересно писать о том, что под пером тысячи других, внешне похожих на нее сочинительниц, выглядело бы смертельной скукой. Про такую писательницу, как Джейн Остин, не скажешь даже, что она оригинальна, – она проста и естественна, как сама природа», – писал один из самых проницательных английских критиков Г. К. Честертон. «Почему герои Джейн Остин, – задает вопрос мастер психологической прозы XX века Э. М. Форстер, – доставляют нам каждый раз все новое наслаждение по сравнению с одним и тем же наслаждением, которое мы испытываем, читая Диккенса? Почему они так хорошо сочетаются в диалоге? Почему они никогда не актерствуют? Дело в том, что ее герои, хотя они меньше размерами, чем герои Диккенса, организованы более сложно». Сравнение Джейн Остин с Диккенсом продолжил Р. Олдингтон: «Диккенс владел даром жить жизнью своих героев и умением передавать это чувство читателям. Погрешности вкуса, предрасположенность к мелодраме, сентиментальности и карикатуре часто ослабляют его. Дар этот у Остин был, возможно, более скромным и сдержанным, зато вкус ее был безупречным и никогда не изменял ей». Начиная с 30-х годов XX столетия, Джейн Остин становится у себя на родине едва ли не самым популярным, самым читаемым автором XIX века. А сегодняшняя Англия переживает настоящий «бум» Джейн Остин. Ее произведения, причем не только зрелые, но и юношеские (пародии, наброски), и те, что остались незавершенными, пристально изучаются; о ней написаны сотни статей; ее творчество стало предметом не одного десятка диссертаций. Ученые ведут споры, какой литературной эпохе – Просвещению, романтизму, классическому реализму – принадлежит эта писательница, кто она – рационалист, сатирик, романтик, бытописатель, бесстрастный хроникер, тонкий и глубокий писатель-реалист? Переиздаются большими тиражами романы Джейн Остин; их сопровождают превосходные иллюстрации, выполненные известными английскими художниками и графиками. Произведения Джейн Остин ставятся на сцене, экранизируются. Общество Джейн Остин выпускает ежемесячный бюллетень, публикующий информацию о всех новостях в «Остиноведении», в частности о переводах произведений писательницы на языки мира. Организован Музей Джейн Остин. В английском языке существует слово «джейнист» – почитатель творчества Джейн Остин. Соревнуясь друг с другом в знании ее текстов, а заодно и в изобретательности, писатели и литературоведы дописывают ее незавершенные произведения – «Леди Сьюзен», «Сэндитон», «Уотсоны». К сожалению, о самой писательнице известно досадно мало. Ее сестра, Кассандра Остин, то ли выполняя волю Джейн, то ли скрывая какую-то семейную тайну, а может быть, стремясь уберечь личную жизнь покойной от нескромных взглядов, уничтожила большую часть переписки и тем самым лишила биографов ценнейшего материала. Впрочем, Кассандра, сама того не подозревая, выпустила джинна из бутылки, создав благодатную почву для всевозможных домыслов, дерзких гипотез, невероятных догадок. Почему все же Джейн Остин так и не вышла замуж – ведь ей не раз делали предложения? Правда ли, что она хранила верность брату поэта Уильяма Вордсворта, моряку, погибшему во время кораблекрушения? Была она с ним помолвлена или ее избранником стал кто-то другой? Почему на стене Уинчестерского собора, где похоронена Джейн Остин, лишь в 1872 году появилась доска, где упоминают, и то вскользь, что Остин была писательницей? Почему близкие так настойчиво уверяли, что в жизни их родственницы не было никаких значительных событий? Почему им хотелось убедить мир, что Джейн была добрейшим и милейшим существом на свете, когда известно, каким быстрым был ее ум и острым язык? А что, если и в самом деле была какая-то тайна и прав Моэм, когда искренне недоумевает, как «дочь довольно скучного и безупречного в своей респектабельности священника и очень недалекой маменьки могла написать “Гордость и предубеждение”». Впрочем, охотников разгадать эту загадку и ответить на бесконечные «почему» немало. Английские писатели давно сделали Джейн Остин героиней романов, рассказов, поэм, пьес. О ней писал Редьярд Киплинг в рассказе «Джейнисты»; современная английская писательница Фэй Уэлдон в «Письмах к Алисе по прочтении Джейн Остин»; австралийская романистка Бар бара Кер Уилсон в романе с неожиданным названием «Джейн Остин в Австралии». XX век воздал должное автору «Гордости и предубеждения»! Джейн Остин родилась 16 декабря 1775 года в не большом городке Стивентоне в графстве Хэмпшир. Отец ее, Джордж Остин, которого Моэм в сердцах назвал воплощением скучной респектабельности, был приходским священником, но необычным. Происходил он из старинной кентской семьи, был просвещенным и широко образованным человеком. Его жена, Кассандра Ли, тоже принадлежала к старинному, но обедневшему роду. У Джорджа и Кассандры Остин родилось восемь детей: шесть сыновей и две дочери. Предпоследним ребенком была Джейн. Для XVIII века такое количество детей не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Необычно другое: при высокой детской смертности в то время все они выжили. Старший брат, Джеймс, имел склонность к литературным занятиям: писал стихи, прозу, но пошел по стопам отца. О втором брате, Джордже, в семье предпочитали не говорить: он был психически неполноценным, говорить так и не научился. Видимо, ради него Джейн Остин изучила азбуку немых, которой, судя по отзывам близких, владела вполне сносно. Третьего брата, Эдварда, усыновили богатые бездетные родственники Остинов Найты, что открыло перед ним широкие возможности – из класса джентри он перешел в класс нобилити. Самая яркая, самая романтическая судьба была у четвертого, любимого брата Джейн Остин, Генри Томаса. Человек увлекающийся и не слишком практичный, он перепробовал на своем веку немало профессий: служил в армии, был банкиром, поначалу преуспевал, но потом разорился, принял сан. Женат он был на Элизе де Фейид, вдове французского дворянина, окончившего свои дни на гильотине. Элиза оказала немалое влияние на Джейн Остин. Именно Элизе Джейн обязана неплохим знанием французского языка и французских авторов: Ларошфуко, Монтеня, Лабрюйера, а также любовью к театру. До того как Элиза получила печальное известие из Франции о смерти мужа, она часто ставила домашние спектакли, привлекая к этому занятию всех членов семейства Остин. Два других брата, Фрэнсис и Чарльз, были моряками, дослужились до адмиральских чинов. Но особенная дружба связывала Джейн с Кассандрой. «Если бы Кассандре отрубили голову, – говори ла миссис Остин, – Джейн настояла бы, чтобы с нею поступили так же». С сестрой она делилась всеми своими замыслами, Кассандра, конечно же, знала имя человека, которому хранила верность Джейн, на руках у нее романистка умерла. Кассандра, как и сестра, замуж не вышла. Ее избранник, молодой священник Томас Фаул, умер от желтой лихорадки в Вест-Индии, куда отправился в надежде заработать деньги на предстоящую свадьбу. Когда его не стало, Кассандре было только двадцать четыре года. Гораздо меньше определенных сведений мы имеем о самой Джейн Остин. Мнения современников даже о ее внешности и те противоречивы. Джейн «совсем не хорошенькая, она очень чопорна для своих двенадцати лет, капризна и неестественна», – замечает ее кузина Филадельфия. «В жизни своей не видела другой такой хорошенькой вертушки, всецело занятой поисками мужа, как Джейн», – вспоминает некая миссис Митфорд, а ее подруга, навестившая Джейн Остин за два года до ее смерти, в 1815-м, замечает: «Джейн превратилась в застывший, молчаливый перпендикуляр – образец “счастливого безбрачия”, и до той поры, пока “Гордость и предубеждение” не открыли всем, какой драгоценный алмаз скрывается в этом жестком футляре, в обществе на нее обращали не больше внимания, чем на кочергу или на каминную решетку». Иной виделась Джейн Остин С. Э. Бриджесу, брату ее близкой приятельницы: «Она привлекательна, хороша собой, тонка и изящна, только щеки несколько кругловаты». С этим описанием схож и портрет Джейн, сделанный Кассандрой. Хотя Джейн Остин и казалась кому-то «перпендикулярной», синим чулком она не была. Напротив, любила наряды, балы, веселье. Ее письма полны описаний фасонов шляпок, рассказов о новых платьях и новых кавалерах. Веселье счастливо сочеталось в ней с природным умом и очень неплохим, особенно для девушки ее круга и положения, даже не окончившей школу, образованием. Со школами Джейн в самом деле не везло; в первой она и Кассандра страдали от деспотичного нрава директрисы, чуть было не умерли, заразившись сыпным тифом. Другой школой в Рединге, напротив, руководила очень добродушная особа, но знания учениц были последней заботой в ее жизни. Вернув дочерей домой, Джордж Остин решил заняться их образованием сам и, надо сказать, весьма в этом преуспел. Умело руководя их чтением, он привил девочкам хороший литературный вкус, научил их любить классических авторов, которых отменно знал по роду собственных занятий. По вечерам, собравшись у камина в гостиной, читали вслух Сэмюэла Джонсона. Любовь и почтение к «великому лексикографу», которого Джейн Остин нежно называла «мой милый доктор Джонсон», она сохранила на всю жизнь. Читали Шекспира, Голдсмита, Юма. Увлекались и романами, в первую очередь сочинениями Ричардсона, Филдинга, Стерна, Марии Эджуорт, Фанни Берни. Из поэтов в семье особенно почитали Каупера, Томсона, Грея, Крабба. Последнего Джейн как-то мельком увидела на улице в Лондоне и пошутила, что он единственный мужчина, за кого она вышла бы замуж. Формирование личности Джейн Остин происходило, как бы мы сказали сегодня, в интеллигентной обстановке – среди книг, постоянных разговоров о них, обсуждений прочитанного и происходящего. Хотя всю свою недолгую жизнь Джейн Остин провела в провинции, Стивентоне, Бате, Чотэне, Уинчестере, лишь изредка наезжая в Лондон, большой мир с его событиями и катаклизмами – войнами, восстаниями, революция ми – постоянно врывался во внешне спокойное и размеренное существование дочери английского священника. Шли Наполеоновские войны, Война за независимость в Северной Америке, промышленный переворот в Англии, по ней уже прокатились первые выступления луддитов, в Ирландии бушевали восстания. Не только газеты приносили в Стивентон, Бат или Чотэн волнующие новости. Джейн Остин состояла в оживленной переписке с братьями, их женам, детьми, дальними родственниками, а некоторые из них были непосредственными участниками исторических драм. Французская революция коренным образом изменила судьбу Элизы де Фейид, братья Чарльз и Фрэнсис воевали с Францией. В Вест-Индии умер жених Кассандры; в течение нескольких лет в семье Остинов воспитывался сын бывшего губернатора Индии Уоррена Гастингса. Письма соединяли английскую провинцию с революционной Францией, незнакомой и далекой Америкой, экзотической Индией и давали Джейн Остин бесценный материл для ее романов. Правда, ни в одном из них не найти рассказа о войнах или революциях, да и действие никогда не выносится за пределы Англии. Но по некоторым фразам, на первый взгляд кажущимся не важными, случайными, а главное, по тому, как Джейн Остин изображает своих героев, ясно, что она неплохо ориентировалась в происходившем. Это особенно ощутимо в ее последнем романе «Доводы рассудка», где описано немало моряков, только что вернувшихся на сушу после военных действий, отличившихся в сражениях, плававших в Вест-Индию. Другое дело, что Остин не считала себя компетентной подробно писать о тех же военных действиях и начавшейся колониальной экспансии Англии. Сдержанность – черта не только творческого облика этой писательницы, она – основа ее жизненной позиции. И в этом отношении важно, что Джейн Остин происходила из семьи очень английской по царившей в ней атмосфере. Здесь умели глубоко чувствовать, но в то же время были сдержанными в изъявлении чувств. Преподобный Джордж Остин воспитывал своих дочерей не только воскресными проповедями, но и каждодневным примером – дух человека должен быть выше тягот жизни, болезней, голода, нищеты, смерти. Остины не рыдали, во всяком случае на людях, когда отправляли сыновей на войну, с которой те могли и не вернуться. Не лили слез, когда эпидемии косили жителей окрестных деревень, но в меру своих сил пытались помочь преодолеть беду. Вдумываясь в скупые факты биографии писательницы, приходишь к довольно безрадостному выводу. Жизнь не слишком баловала Остин. Оплакивала ли она погибшего жениха или не нашла достойного человека в своем окружении, но в тридцать лет Джейн Остин надела чепчик, объявив тем самым миру, что отныне она старая дева, простившаяся с надеждами на личное счастье. А ведь удел старой девы даже в такой дружной семье, как Остины, был не самым сладким. Приходи лось подлаживаться под характер матери, женщины властной, требовавшей полного подчинения, мириться с капризами отца. Остины никогда не были богатыми, а после смерти отца, не позаботившегося о благосостоянии жены и дочерей, обстоятельства их жизни стали еще более стесненными. Джейн обшивала семью, помогала матери по хозяйству. Многое в своей жизни она, наверное, ненавидела – монотонную домашнюю работу, необходимость видеться с тупыми соседями, вести нелепые разговоры с их необразованными и духовно неразвитыми дочерьми, скрывать от них, что она пишет. Сколько горькой иронии в рассказе о скрипящей двери в гостиной, которую не разрешала смазывать Джейн Остин. Скрип предупреждал ее о появлении нежданных гостей, и она успевала спрятать под скатерть листки почтовой бумаги, убористо исписанные ее аккуратным и решительным почерком. Свои шедевры она создавала за столом, где семья собиралась за завтраками, обедами и ужинами. Джейн Остин начала сочинять рано – в четырнадцать лет. Начала не с подражания, а с пародии, да еще какой дерзкой! «Любовь и друшба» (ошибка в заглавии, конечно же, умышленная) – пародийный роман в письмах, в котором автор весело, впрочем, иногда и довольно зло смеется над традицией – над бывшими в те годы в большом ходу сентиментальными и чувствительными романами, где герои чуть что падают в обморок, умирают от любви, сходят с ума от горя и обо всем этом пишут друг другу в нескончаемых письмах. Книгу отличают юношеский задор, упоение от сознания, что автору под силу затеянное дело и что оно у нее так славно получается. Но легкость и очарование не должны нас обмануть. В изящной болтовне, льющейся со страниц «Любви и друшбы», несложно увидеть бурлеск, сатиру будущих, зрелых произведений Джейн Остин. «Остерегайся обмороков... Поверь мне, при всей их пикантности и даже уместности, они могут, если ими злоупотреблять, самым пагубным образом сказаться на твоем здоровье» – в этих словах умирающей Софи, с которыми она обращается к безутешной Лауре, уже чувствуется ирония «Гордости и предубеждения», «Эммы», «Доводов рассудка». Эти забавные письма писала молодая девушка, которую природа щедро наделила драматургическим даром: у каждого письма свое лицо, в каждом чувствуется личность автора, каждое способствует развитию действия и предлагает новый взгляд на происходящее. Честертон первым обратил внимание на важность «Ювенилий», ранних произведений Джейн Остин: «В еще сырых сочинениях Джейн Остин подспудно проявляется острота ее воображения. Ее вдохновение, пусть еще совсем робкое, питается не внешними впечатлениями, но глубоким чувством. В ее юных опытах уже намечается тот “острокритический” взгляд на жизнь, которым она прославится со временем». Этот «острокритический взгляд», сокрушительная стихия смеха, упоение весельем ощущаются и в ее пародийной «Истории Англии», которую она посвятила Кассандре, правда, тут же разрушила серьезность и торжественность, назвав себя «пристрастным, предубежденным и неграмотным историком», который не знает толком ни одной даты. Всю историю Англии она уложила в пятнадцать страниц. Впрочем, это было нетрудно при выбранном ею методе повествования. «События, пришедшиеся на время правления этого монарха (Карла I), были столь многочисленны, что мне с ними не справиться, да и вообще перечисление каких-либо событий (если они не имеют непосредственного отношения ко мне) кажется мне ужасно скучным занятием». Кстати, «историческая» задача Джейн Остин сводится к тому, чтобы доказать невиновность любимой ею Марии Стюарт и осудить ее противницу, Елизавету. Такую решительность в обращении с материалом может позволить себе только прирожденная романистка, нутром чувствующая, что важно, а что только затормозит действие. Так же решительно, без затянувшихся экспозиций будут начинаться и зрелые романы Джейн Остин. «Историю Англии» сопровождали забавные рисунки, несколько наивные, но совсем не потому, что Кассандра плохо владела карандашом. Конечно же, в этом были игра и определенный замысел: именно такие «детские» изображения королев и королей соответствовали ироническому видению автора. Из-под пера Джейн Остин не вышло ни одной теоретической работы. Но вопросы эстетики явно занимали ее, и составить представление о литературных взглядах писательницы можно, обратившись к письмам, романам и даже «Ювенилиям». Ведь, читая «Любовь и друшбу», понимаешь, что четырнадцатилетняя писательница принимает в традиции, а что отвергает. Воспитанная на прозе Филдинга, Ричардсона, Джонсона, Стерна, она высмеивает эпигонов сентиментализма – авторов «романов чувствительности». Полемика с ними определила не только структуру, но и само название ее первого зрелого романа – «Чувство и чувствительность». С точки зрения Остин, эти авторы вульгаризировали открытия Стерна и Голдсмита, подменили изображение естественных чувств описанием слезливой чувствительности. Джейн Остин отвергла и распространенный в 80–90-е годы XVIII века эпистолярный роман, в котором приемы Ричардсона, новаторские в середине века, превратились в застывшие формы, а стремление романистов искусственно сохранить жанр привело к выхолащиванию сути: переписка героев стала многословной и надуманной. Весьма отрицательно она относилась к «готическому роману» английских предромантиков. Особенно ей были ненавистны картины злодеяний и жестокости в «романах ужасов» ее знаменитого современника Мэтью Грегори Льюиса. Его роман «Монах», принесший особую известность автору, она считала безнравственным и не упускала случая это высказать. Более снисходительна она была к другому «готическому автору» – Анне Рэдклиф. С интересом и удовольствием читала ее книги «Сицилийский роман», «Лесной роман», «Удольфские тайны». Она многое прощала Рэдклиф за естественность, которая даже описываемые ею ужасы делала не столь омерзительными. Впрочем, и Рэдклиф досталось в «Нортенгерском аббатстве»: «Как бы хороши ни были сочинения миссис Рэдклиф и как бы хороши ни были сочинения всех ее подражателей, они едва ли способствуют раскрытию человеческой природы – по крайней мере в средних английских графствах. Об Альпах и Пиренеях, с присущими им людскими пороками и дремучими сосновыми чащами, они дают, возможно, верное представление. Быть может, Италия, Швейцария и Южная Франция в самом деле изобилуют описываемыми в романах ужасами... В Альпах и Пиренеях, возможно, отсутствуют смешанные характеры, и тот, кого нельзя называть, видимо, обладает душой демона. Но в Англии это не так». Джейн Остин не слишком жаловала Байрона. В его сочинениях, за которыми, судя по ее переписке и упоминаниям в романах, она внимательно следила, Остин со свойственной ей интеллектуальной чуткостью не приняла в первую очередь «байронизма», хотя в первые десятилетия XIX века никто еще не помышлял о «байронизме» и само понятие не было еще изобретено. В Англии об этом в конце 40-х годов заговорил Теккерей. Романтическая поэзия казалась Джейн Остин плохой наставницей в жизни, о чем она с присущей ей определенностью и высказалась в романе «Доводы рассудка», вложив свое суждение в уста Энн Эллиот, беседующей с капитаном Бенвиком, который в начале книги предстает эдаким романтическим страдальцем. «Капитан Бенвик... кажется, рад был случаю выказать свои чувства; и, порассуждав о поэзии, о нынешнем ее расцвете, о сравнительных достоинствах славных поэтов, попытавшись установить, что следует предпочесть –“Мармион” и “Деве озера” или совершенно даже напротив, как расценить “Гяура” и “Абидос скую невесту” и как произносить самое слово “Гяур”, он высказал затем такое близкое знакомство со всеми горестными песнями одного поэта и вдохновенными описаниями безнадежных мук у другого; воспроизвел строки о разбитом сердце, а то и духе, рухнувшем под действием страстей... что наконец она решилась выразить надежду, что не всегда он питался одной только поэзией, и прибавила, что беда поэзии, на ее взгляд, в том и состоит, что редко кто наслаждается плодами ее безнаказанно и что она всего более впечатляет нас при том именно состоянии души, когда нам всего менее следовало бы ею упиваться». Сложнее было отношение Джейн Остин к Вальтеру Скотту. Но он, как и Рэдклиф, подкупал ее своей естественностью, хотя само романтическое видение мира, присущее ему, не могло не раздражать Остин: «По какому праву Вальтер Скотт пишет романы, к тому же еще и хорошие? Это несправедливо. Ему достаточно должно быть славы и доходов как поэту. К чему лишать людей последнего куска хлеба? Мне он не нравится, и Уэверли мне не понравится, – я это твердо решила и не намерена отступиться от своего решения. Боюсь только, что мне придется это сделать». Собственные критерии истины и красоты Остин выработала, основываясь на творчестве просветителей. Как и для них, истинно для нее лишь то, что открывается путем личного опыта, а потому художник, как завещал Филдинг, должен неустанно трудиться, изучая «Книгу Природы», – лишь она обеспечит ему необходимые знания. Но как бы Джейн Остин ни преклонялась перед просветителями, их традиции уже оказались тесны для нее. Тем более что просветительский реалистический роман, наиболее соответствовавший ее художествен ному идеалу на рубеже XVIII–XIX веков, лишился свойственной ему эпичности, философской проблематики и выродился в творчестве Ф. Берни, М. Эджуорт. Отношение Джейн Остин к Просвещению строится с позиций нового времени и нового зарождающегося искусства, которое уже «оплодотворено» романтизмом с его повышенным, иногда даже болезненным интересом к человеку и его внутреннему миру. Остин усвоила стиль и эстетические идеалы Джонсона, но уже, в отличие от Ф. Берни, не могла безоговорочно принять его дидактизм. Ричардсон интересовал ее проникновением в тайники души героев, учил улавливать малейшие нюансы настроения, но утомлял чрезмерным морализаторством и изображением беспорочной добродетели. Нравственное чувство у Джейн Остин не изначально присуще «естественному человеку», но приобретается в процессе жизненных уроков. Остин была близка теория «комического эпоса» Филдинга, его стремление увидеть и исправить смехом нелепое, неразумное, неестественное в природе человека. Но у Филдинга есть серьезный, с точки зрения Ос тин, недостаток – абсолютное всеведение автора. Ей же было больше по душе объективное изображение, не рассказ о жизни, а показ ее. Поэтому она максимально драматизирует эпическую форму, организует свои романы, как пьесы. При этом иногда она даже пытается «уйти» из повествования. Ее собственная авторская позиция как бы «стерта», а свое отношение к происходящему она доводит до сознания читателя не путем активного вмешательства, а допускает лишь в тех случаях, когда необходимо сообщить в эпилогах, как же уст роились судьбы ее героев. Даже наиболее ей духовно и нравственно близкие герои – Элизабет Беннет в «Гордости и предубеждении», Генри Тилни в «Нортенгерском аббатстве» – не бывают рупорами идей Писательницы. Основой поэтики, средством выражения точки зрения автора впервые в английской литературе стал разработанный Остин диалог. Он бывает внешним – и здесь слова не обязательно соответствуют чувствам и настроению действующих лиц – и внутренним, отражающим эмоционально-духовное состояние персонажа. Только в середине XIX века нечто подобное попытается сделать в «Ярмарке тщеславия» Теккерей. Не по дозревая о том, что он развивает заветы Остин, Теккерей поведет сложную, пока еще незнакомую XIX веку игру с читателем. Каким бы иронически-презрительным ни было от ношение Остин к предромантизму и романтизму, объективно ее реалистическое искусство впитало в себя достижения этих направлений. В изображении комической стихии, занимающей столь важное место в произведениях Остин, она не только наследница просветителей (просветительская сатира XVIII века, интеллектуальная игра Стерна), но и современница романтиков. Романтическая ирония отозвалась в иронии Остин и стала важнейшим компонентом ее поэтики. Остин выдвигает определение человеческой природы как «сочетания... хорошего и дурного». Характер предстает у нее в развитии, в единстве частного и общего или, как говорила писательница, «таким ни на кого не похожим и таким похожим на других». Ей доступны сложные в своей противоречивости, тончайшие психологические нюансы, которые тем не менее, как она убедительно показывает, зависят от денежных отношений и моральных законов, существующих в обществе. Такое глубоко новаторское понимание природы характера позволило Джейн Остин создать психологически убедительный образ положительной героини. Элизабет Беннет («Гордость и предубеждение») – художественное открытие Джейн Остин и единственный образ такого рода в английской литературе XIX века. А в позднем романе «Мэнсфилд-парк» в образе Фанни Прайс писательница раскрыла индивидуальный, но внешне ничем не примечательный «смешанный» характер обычного человека. Каждодневное, негероическое скрывает для Остин одну из самых интересных тайн жизни – тайну человеческого характера. Джордж Мур, внимательно изучавший мастерство психологического рисунка Джейн Остин, писал, что впервые в английском романе было дано столь глубокое изображение «пылающего сердца». Вирджиния Вулф назвала Остин «мастером, способным увидеть даже те чувства, что не лежат на поверхности». Джейн Остин действительно стоит на перепутье литературных эпох. Она соединяет XVIII век с XIX, не только развивает традицию, но и показывает ее исчерпанность. Недаром в ее творчестве такое место занимают пародии. В начале XXI века трудно во всей полноте понять степень новаторства Джейн Остин. Все ее положения – эстетические и этические – кажутся очевидными, но совсем не такими бесспорными они были на исходе XVIII века. Не надо обманываться и мнимым добродушием Ос тин: она совсем не такая добрая писательница. Она все видит, все подмечает, но из-за того, что подает свои наблюдения в изящной, отточенной иронической форме, трудно увидеть глубину раны, которую наносят ее точные, жалящие слова. Она не проповедница, но исподволь доказывает на страницах своих внешне таких простых, даже незатейливых книг, что морально не то, что узаконено этическими канонами времени, морально лишь то, что соответствует личному нравственному представлению человека. А каждый человек у Остин самоценен. Пройдут десятилетия, пока над этим задумаются Томас Гарди, Джордж Мередит, Вирджиния Вулф, Дэвид Герберт Лоуренс. В этом отношении она соединила XIX век с последующими. Обычно исследователи делят творчество Джейн Остин на два периода: первый, когда были созданы романы «Чувство и чувствительность», «Гордость и предубеждение», «Нортенгерское аббатство», и поздний, или зрелый, когда она написала «Мэнсфилд-парк», «Эмму», «Доводы рассудка». Это деление, однако, довольно условно. Над всеми своими романами Джейн Остин в общей сложности работала двадцать лет, если считать началом творческого пути 1795 год, время первых юношеских опытов. Вышли все ее произведения за достаточно краткий отрезок времени – с 1811 года по 1818-й. Первое издание «Чувства и чувствительности» относится к 1811 году, последней прижизненной публикацией стала «Эмма» (1816); «Нортенгерское аббатство» и «Доводы рассудка» увидели свет в 1818 году под общей обложкой уже после смерти писательницы. Остин, как следует из ее переписки, записей Кассандры и воспоминаний племянника, постоянно возвращалась к написанному в ранние годы и существенно перерабатывала тексты. Суровой и неоднократной авторской редактуре подверглись «Чувство и чувствительность», «Гордость и предубеждение», «Нортенгерское аббатство». Даты показывают, что, вынашивая замысел, например, «Мэнсфилд-парка», романа зрелого периода, Остин продолжала работу над «Гордостью и предубеждением». Однако есть разница между «Чувством и чувствительностью» и, скажем, «Эммой». При всей легкости, изящности стиля «Чувства и чувствительности» в романе ощущается его первооснова, до конца так и не изжитая автором. Диалоги отменно написаны, но при этом очень длинны и напоминают письма, из которых они и родились. В начальных редакциях такими письмами обменивались герои. В процессе работы, отказавшись от эпистолярной фактуры, Джейн Остин все же не смогла придать повествованию по-настоящему драматургическую форму и необходимый динамизм. Но уже в «Гордости и предубеждении» Остин исправила этот недочет. При том, что роман ранний, здесь налицо единство идеи и ее воплощения. Замечательны диалоги, они изящны и остроумны, как диалоги в пьесах Конгрива и Уайльда. В романе каждая сюжетная линия полу чает подобающее ей по значимости разрешение; каждый образ, даже второстепенный, подан автором в соответствии с ее представлением о полноте характера. Ирония входит в книгу с первым же предложением, ставшим в английской литературе классическим («Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену»), и пронизывает весь роман. Ранние произведения Джейн Остин отличаются от поздних и психологизмом, который, в большей степени присутствует в «Мэнсфилд-парке», «Эмме», «Доводах рассудка», чем в «Гордости и предубеждении». Но современникам Джейн Остин, их детям и даже внукам, преклонявшимся перед Льюисом и Анной Рэдклиф, боготворившим Вальтера Скотта и Байрона, книги писательницы и в самом деле могли показаться скучными и пресными. В них нет тайн, необъяснимых случайностей, трагических совпадений, роковых страстей и ангельской добродетели. Не найти в них и широкой панорамы общества и исторического и социального размаха. Нет изображения вызывающего богатства, как, впрочем, и картин ужасающей нищеты. Даже смертей и тех нет в романе Остин: ее персонажи если и умирают, то до того, как поднялся занавес. В строгом соответствии со своими эстетическими принципами и представлениями о задачах писателя Остин бралась описывать лишь то, что хорошо знала по собственному опыту. А это была обычная, внешне ничем не примечательная жизнь ее современников – представителей многоликого английского среднего класса, джентри, аристократов. Мир романов Джейн Остин – это мир обычных муж чин и обычных женщин: молоденьких девушек, мечтающих о замужестве, повес, гоняющихся за наследством, почтенных матрон, отнюдь не блистающих умом, себялюбивых и эгоистичных красоток, думающих, что им позволено распоряжаться судьбами других людей. Хотя этот мир лишен таинственности, но отнюдь не безоблачен. Здесь властвуют эмоции, случаются ошибки, порожденные неправильным воспитанием, дурным влиянием среды. Джейн Остин смотрит на этот мир и на своих героев иронично. Она не навязывает читателям моральной позиции, но сама никогда не выпускает ее из поля зрения. Однако скромность «картин семейной жизни», или, как писала сама Остин, рассказов о «двух-трех семействах в провинции», обманчива. При всей внешней ка мерности, ее романы социальны. Денежные отношения играют в них немалую роль. Не только отрицательные персонажи, но и те, кому симпатизирует Джейн Остин, постоянно ведут разговоры о состояниях, выгодных партиях, наследствах. Первая характеристика едва ли не каждого человека – сумма годового дохода. Даже самые романтические идеалистки, Марианна из «Чувства и чувствительности», Кэтрин Морланд из «Нортенгерского аббатства», только по неопытности считают, что «с милым рай и в шалаше». Но уже сестра Марианны, разумная Элинор, очень обеспокоена тем, что мать ее будущего мужа, миссис Феррарс, не намерена предоставить сыну в распоряжение сумму, необходимую для жизни на широкую ногу. Задолго до Теккерея Остин обратила внимание и на типично английскую «болезнь», снобизм, и показала ее различные проявления в образах миссис Феррарс, презирающей всех, кто стоит ниже на социальной лестнице, вульгарных сестриц Стил, заискивающих перед знатностью и богатством. Можно только поражаться, что уже в первом романе «Чувство и чувствительность» был так сильно выражен критицизм автора. Сатирическое перо писательницы безжалостно нарисовало всю эту галерею социальных типов – аристократов, дворян разного достатка, выскочек-нуворишей. Но особенно досталось представителям высшего света: вот уж поистине скопище различных пороков и нравственных уродств. Леди Мидлтон и Фанни Дэшвуд при всей их светскости холодны, пусты, завистливы и черствы; сэр Джон – живое олицетворение праздности; миссис Феррарс – воплощение злонамеренности и чванства; миссис Дженнингс благодушна, но вульгарна; мистер Палмер умен, но черств и эгоистичен, а его жена беспредельно глупа; мистер Уиллоби беспринципен. Удивительно, что у молодого автора было так мало иллюзий. Хотя у романа и счастливый конец (героини, сестры Дэшвуд, удачно выходят замуж), зло вовсе не побеждено, а добродетель отнюдь не торжествует. Зло продолжает процветать, отравляя своими бациллами все вокруг. Зло может замаскироваться, но оно неискоренимо. Может быть, поэтому о браках Остин говорит такой скороговоркой, в нескольких предложениях. Рассказ о будущем счастье ее героинь, видимо, казался ей неуместным в этой мрачной книге, в которой так ощутим человеческий, нравственный дефицит, а все герои, даже милые сердцу автора, заслуживают осуждения. Социальный смысл произведений Джейн Остин, ее сатирические эскапады и обобщения были ясны и современникам. Ее первые читатели, родные и соседи, советовали ей обуздать свой острый язык. Ее мистер Коллинз в «Гордости и предубеждении» – само низкопоклонство, помпезность, чванство. Разве прилично ей, дочери преподобного Джорджа Остина, быть столь резкой и нелицеприятной по отношению к священнослужителям? Почему она так непочтительна к аристократам? Ведь ей уже указывали на это после «Чувства и чувствительности»? И что же – леди де Бёр в «Гордости и предубеждении» совсем не блещет достоинствами и добродетелями, генерал Тилни в «Нортенгерском аббатстве» – настоящий самодур, а сэр Уолтер Эллиот в «Доводах рассудка» – недалекий сноб, читавший во всех случаях жизни лишь одну книгу – «Книгу баронетов». «Подумай, – увещевали близкие, – у всех на памяти события во Франции, штурм Бастилии. Как бы кто не подумал, читая твои романы, что чернь права». Остин пытались «приручить» и вельможные особы. В 1814 году, когда она гостила у брата в Лондоне, будущий король Георг IV велел своему секретарю, преподобному Джеймсу Кларку, оказать автору «Гордости и предубеждения» всевозможные знаки внимания, обласкать ее, а заодно намекнуть, что было бы желательно посвятить новое произведение его высочеству. Принц-регент, печально известный своим безнравственным поведением, вызывал у Остин неприязнь. И сделать то, что ей рекомендовал Кларк, она могла в единственном случае, если совет следовало воспринять как приказ. В изящной форме она задала этот вопрос Кларку. Полученный ответ не оставлял сомнений: это был приказ. «Эмма» – единственный роман в английской литературе, посвященный монарху, да еще такому, как Георг IV. О нем ведь Теккерей писал: «Он предавал и убежденья, и друзей». Посвящение, однако, было кратким, сдержанным и ироничным: «Его Королевскому Высочеству Принцу-Регенту с разрешения Его Королевского Высочества труд этот посвящает Его Королевского Высочества послушный и скромный слуга, автор». Георг IV, несомненно, рассчитывал на что-то более изысканное, но изысканными стали только томики, выпущенные специально для принца- регента в роскошном переплете по распоряжению издателя. Хотя Остин всем своим поведением показывала, что высочайшие указы не для нее, Кларк сделал еще одну попытку укротить непокорную. Свою атаку он возобновил в 1815 году. Рассыпавшись в комплиментах в адрес романа «Мэнсфилд-парк», он заговорил о «нравственном чувстве» автора и попутно заметил, что Остин следовало бы отказаться от губительной, с его точки зрения, страсти к сатире и создать образ просвещенного священника. Очевидно, он имел в виду себя и потому предложил писательнице для начала познакомиться с его проповедями. Остин медлила с ответом. Но когда все сроки приличия истекли, она ответила с присущими ей решительностью и сарказмом: «Я чрезвычайно польщена тем, что Вы считаете меня способной нарисовать образ священника, подобный тому, который Вы набросали в своем письме от 16 ноября. Но уверяю, Вы ошибаетесь. Я умею изображать комические характеры, но изображать хороших, добрых, просвещенных людей выше моих сил. Речь такого человека должна была бы временами касаться науки и философии, о которых я решительно ничего не знаю... Думаю, что не преувеличу и не погрешу против истины, если скажу, что являюсь самой необразованной и самой непросвещенной женщиной, когда-либо бравшейся за перо». Настойчивость Кларка была беспримерной. В марте 1816 года он направляет Джейн Остин еще одно письмо – на сей раз с советом попробовать себя в жанре исторического романа. Почему бы не прославить Саксен-Кобургский дом? Ведь с ним собирается породниться принц-регент. Не без раздражения Остин отвечает: «Уверена, что исторический роман... более способствовал бы моему обогащению и прославлению, чем картины семейной жизни в деревне, которые так меня занимают. Но я так же не способна написать исторический роман, как и эпическую поэму. Право, не могу представить, что бы заставило меня всерьез приняться за историческое сочинение – разве что спасение моей жизни! И если бы мне нельзя было ни разу посмеяться над собой и над другими, уверена, что к концу уже первой главы я повесилась бы от отчаяния. Так не лучше ли мне идти по выбранному пути и придерживаться своего стиля; может быть, меня и ждут неудачи, но я убеждена, что они будут еще большими, если я изменю себе». Впрочем, один раз, поддавшись уговорам Кларка, она изменила себе и изобразила просвещенного священника, но, разумеется, не в серьезном романе, а в пародии, которую, вспомнив наставления королевского секретаря, назвала «План романа». В герое, идеальном пастыре, знатоке истории, любителе изящной словесности, неподражаемом проповеднике, без труда узнается преподобный Кларк, а в нелепом сюжете – его безвкусные литературные советы. Создав эту пародию, Джейн Остин лишний раз объяснила всем, кто намеревался ее воспитать, что у нее есть собственные художественные и этические представлений и отступать от них она не собирается. Каждый роман Остин можно назвать историей нравственного прозрения. Она не подводит своих ге роев к признанию возвышенных, но при этом мало реальных, утопических идеалов. Напротив, основываясь на критерии опыта, она требует от них разумного постижения нравственных ценностей и посильного, психологически возможного исправления пороков. Под воздействием жизненных уроков Марианна и Элинор, Элизабет Беннет, Кэтрин Морланд, героини трех первых романов Джейн Остин, учатся отличать чувства от чувствительности, распознавать романтическую экзальтацию в себе и окружающих, не считать, что она гарантия нравственной доброкачественности человека, а напротив, нередко скрывает фальшь. Ее герои ценой испытаний и нравственных потерь учатся не принимать видимость за сущность, литературу за жизнь. В плену самообмана долго пребывали гордый Дарси и полная предрассудков и чужих мнений о людях Элизабет. Они учатся понимать и любить друг друга, и это становится основой их будущего счастья. Кэтрин Морланд, начитавшись «готических романов», перенесла литературные представления на живых людей, которые совсем не похожи на злодеев и демонов. При этом она, правда, не подумала, что бояться следует не демонического зла, а собственных низменных страстей – корысти, лжи, глупости. Очень внимательно изучает Остин и другой порок – равнодушие. Показывает, какой опасной с нравственной точки зрения может быть отстраненная позиция в жизни, которую выбрали для себя мистер Беннет («Гордость и предубеждение») и мистер Палмер («Чувство и чувствительность»). Оба женились на недалеких, духовно не развитых женщинах. Но вместо того чтобы воспитать их, они сочли за лучшее для себя отгородиться от их глупости, а заодно и от мира стенами библиотеки или газетой. Они презирают всех вокруг, может быть, в том числе и самих себя, иронизируют, видя в этом едва ли не главную свою задачу в жизни. И мистер Палмер, и мистер Беннет, сыплющие направо и налево дерзостями, парадоксами и язвительными шуточками, – люди, существование которых еще более бессмысленно, чем их жен, которые глупы, но не циничны. Вопросы брака, не только самого устройства жизни, но ответственности в выборе спутника и спутницы, которую несут родители и сами молодые люди, постоянно обсуждаются в романах Остин, с той только разницей, что в поздних, зрелых «Мэнсфилд-парке», «Эмме», «Доводах рассудка» выводы, к которым подводит своих героев писательница, философичнее и мудрее. Кассандра умоляла сестру изменить концовку «Мэнсфилд-парка»: ей очень хотелось, чтобы героиня, бесприданница Фанни Прайс, вышла замуж за богатого светского фата Генри Крофорда, добивавшегося ее руки. Однако писательница была непреклонна: выходить замуж без любви безнравственно – к такому выводу постепенно приходят ее героини, а деньги никак не могут считать ся единственным мерилом счастья. Те же, кто выходит замуж ради денег, должны отдавать себе отчет в том, что плата за комфорт, благополучие может оказаться слишком высокой, – отчужденность, равнодушие, потеря интереса к жизни. Одиночество порой, дает понять Джейн Остин, бывает лучше, чем одиночество вдвоем в браке-сделке. Ни в одном другом романе Остин нет такого неприкрытого осуждения меркантильного под хода к жизни, как в «Мэнсфилд-парке». «Мэнсфилд-парк» – это «Ярмарка тщеславия» Джейн Остин. И было бы только справедливо предпослать этой книге подзаголовок «Роман без героя». Здесь царство никчемных, мелких и вредных людишек: столп общества баронет Томас Бертрам исполнен спеси и корысти; леность души леди Бертрам зашла так далеко, что она не интересуется даже собственными детьми. Не лучше и ее сестра, циничная, ищущая во всем выгоду миссис Норрис; сосед Бертрамов Рашуот, хотя и завидный жених, настолько туп, что не может связать двух слов. «Эгоизм надо прощать, потому что его вряд ли можно искоренить», – замечает красавица Мэри Крофорд, испорченная неправильным воспитанием. Кстати, Джейн Остин всегда объясняет, что сделало ее героев такими, какие они есть, – среда, воспитание, дурные влияния, плохая наследственность. Любопытно, что только в конце века Джордж Элиот впервые после Джейн Остин заговорит о наследственности и о ее роли в духовном и социальном развитии личности. Многие критики, озадаченные таким скоплением себялюбцев, которые при всем их внешнем блеске не столько живут, сколько существуют, и тем, что главные герои, Эдмунд и особенно Фанни, бледны и тусклы по сравнению с Элинор Дэшвуд, Элизабет Беннет, Дарси, Генри Тилни, сочли «Мэнсфилд-парк» творческой не удачей писательницы. Однако выбрав в герои антигероев, Джейн Остин утверждала свое право на изображение обычных в своих пороках и своих добродетелях людей. Ее отрицательные персонажи совсем не отпетые негодяи; сквозь спесь и чванство в характере сэра Бертрама пробивается доброта и чувство такта; не лишена человечности и Мэри, на настоящее и глубокое чувство способен ее брат Генри. Отсутствие ярких красок в палитре Джейн Остин, изображающей Фанни Прайс и Эдмунда, безусловно, сознательно. Порок именно из-за своей яркости и броскости бывает привлекательным, а ей хотелось научить своих читателей распознавать добродетель в жизненном, обычном, видеть достоинство в самой скромной одежде. Читателям и в самом деле непросто разобраться в этом романе: авторская речь практически отсутствует, появляется лишь в конце, когда Джейн Остин, верная своей неприязни к подробным заключительным сценам, вмешивается в повествование лишь затем, чтобы рассказать, как сложились судьбы ее героев. В основном же весь сюжет держит мастерски выстроенный диалог, который и раскрывает поведение героев, их психологию, нравственные борения. В «Эмме» авторское погружение в психологию обычного человека, а то и в тайники его души еще более углубляется. Джейн Остин, закончив роман, выражала сомнение, что ее Эмма, самовлюбленная, самоуверенная, эгоистичная, нравственно близорукая, «едва ли кому-нибудь понравится, разве что мне самой». В этическом отношении «Эмма» – это роман не только о вреде разного рода мечтаний (об этом Остин подробно писала в «Чувстве и чувствительности»), не только о необходимости трезвого, не отягченного никакими предрассудками взгляда на жизнь (это занимало писательницу в «Гордости и предубеждений»), не только о губительности эгоизма – это произведение о терпимости и о порочности насилия, в какой бы форме оно ни проявлялось. Эмма убеждена, что происхождение, образование дают ей особые права в отношении окружающих людей. Ей кажется, что она может распоряжаться их судьбами по своему усмотрению. Только пройдя через испытания, связанные с собственным чувством, Эмма прекращает свои «недолжные» опыты над людьми и получает очень важный, с точки зрения Джейн Остин, нравственный урок самопознания. Действие в «Эмме» не переносится ни в Бат, ни в Лондон. Оно на протяжении всего романа сосредоточено в одном месте, в небольшом городке в Суррее. Но отсутствие внешнего движения с избытком компенсируется наличием движения внутреннего. Рассказывая о сложном душевном мире Эммы, Джейн Остин местами прибегает если не к потоку сознания, то к мысленному монологу, передающему сбивчивое, противоречивое течение мыслей героини. Трудно удержаться от соблазна и не сравнить эту прозу, основу которой составляет не авторский рассказ, а восприятие происходящего героями, с произведения ми Генри Джеймса и Марселя Пруста. Кстати, именно «Эммой» был так потрясен Вальтер Скотт. О важности самопознания и последний роман Джейн Остин «Доводы рассудка», завершенный ею за два месяца до кончины. Это особый роман. Он единственный, который писательница, изменив своей обычной иронической манере рассказа о счастливом будущем своих героев, заключила полноценной главой, где герои признаются друг другу в своем чувстве, а автор не «комкает» повествование, а, напротив, предоставляет им полную возможность самораскрыться. Надо сказать, что в первой редакции концовка романа была иной, в духе «Чувства и чувствительности», «Мэнсфилд-парка», и только после долгих раздумий и колебаний Джейн Остин переписала ее показав, что и об этой стороне жизни она может судить не только со всей серьезностью, но и с глубоким психологическим проникновением. Замечательно, что так, а не иначе кончается последний ее роман, который мы невольно воспринимаем как духовное завещание автора. Ведь и слова, вынесенные в заглавие – «Доводы рассудка», – ключевые для Остин. Лишь доводы рассудка, но только обязательно собственные доводы, а не те, что взяты напрокат по неопытности или неразумию у родственников и друзей (считающих, например, что бедный капитан Уэнтуорт не пара Энн Эллиот, дочери баронета), должны руководить нашими поступками, сдерживать и обуздывать наши страсти, предостерегать нас от предательства, в том числе и предательства в любви. Ведь Энн, поддавшись уговорам леди Рассел, в сущности, предает Фредерика, за что и расплачивается годами одиночества и сомнений. «Как жить, как любить?» – главный вопрос зрелого этапа творчества Джейн Остин. Английская литература славится своими женщинами-романистками: Фанни Берни, Мария Эджуорт, Мэри Шелли, сестры Бронте, Элизабет Гаскелл, Джордж Элиот, Вирджиния Вулф, Элизабет Боуэн, Айви Комптон-Бернетт, Мюриэл Спарк, Айрис Мердок. Наверное, самая великая среди них – Джейн Ос тин. Она совершила революцию в повествовательном искусстве, утвердив за романом его главенствующую роль и доказав, что женщина имеет право на творчество. Ведь Джейн Остин взялась за перо, когда романы считались не женским делом. Взялась, зная, что ей, в отличие от Фанни Берни, знакомой с самим доктором Джонсоном, или Марии Эджуорт, писавшей вместе с отцом и имевшей влиятельных литературных покровителей, не от кого ждать помощи и поддержки. Но она писала для своих читателей – и победила. «Сочинения леди» проложили ей путь в вечность. Творчество «несравненной Джейн», как назвал ее Вальтер Скотт, продолжает волновать людей на заре XXI века, а ее суждения о романе, произведении, в «котором выражены сильнейшие стороны человеческого ума» и дано «проникновеннейшее знание человеческой природы», не потеряли своего значения и в сегодняшних литературных битвах.
Впервые под названием «Обаяние простоты» статья опубликована в 1988 г. Второй (дополненный и отредактированный) вариант воспроизводится по изданию: Гениева Е. Ю. «Несравненная Джейн»: обаяние простоты // Гениева Е. Ю. Великие спутники: Необычный библиотечный роман. - М.: Издательство ФАИР, 2008. - С. 7–42.
Катя Владимир Протоиерей Эти краткие заметки о Кате в очень малой степени соответствуют масштабу ее личности. Я почти ничего не знаю ни о ее директорстве, ни о международных служебных контактах, ни о ее многогранной культурно-просветительской деятельности. Есть только мое частное понимание Кати, впечатление о ней благодаря дружеским отношениям и тому малому сотрудничеству, которое имело место за 26 лет. Конец 80-х. Отец Александр венчает знакомую ему молодую пару. Чувствуется невидимый оттенок «своих» людей. Негласная ценная, для советского периода, характеристика надежности. Венчаются Юра и Катя. Я с ними не знаком. Помогаю как алтарник отцу Александру. Память сохранила дух слов поздравления отца. Они были просты, но проникнуты искренней любовью и особым нежным благословением. Чувствовалась бережная забота о семье друзей и ответственность за их путь. В завершение они пригласили заехать к ним на дачу, отметить событие. Такая открытость и радушие оказались для меня слишком неожиданными. Но, как выяснилось в дальнейшем, характерными для Кати и Юры. Мое участие в венчании было случайным, но оказалось началом длительного знакомства и неслучайной искренней дружбы. Интересно, как Господь сеет на нашем пути «случайности», из которых в дальнейшем выстраивает нашу жизнь. Оказалось, что Катя работает в «Иностранке», где она в рамках культурных и просветительских программ имеет возможность проводить встречи и диспуты с участием отца Александра. Катя прекрасно понимала важность широкой открытой проповеди Евангелия и внутренней свободы в стране, где 70 лет пытались вытравить образ Божий в человеке. Проповедь ждали. Тем более такого проповедника, как отец Александр. Катя была рада помочь этому всеми возможностями, которые у нее были на тот период. К сожалению, начавшееся сотрудничество оборвалось с гибелью отца. Но он успел благословить ее принять библиотеку в качестве директора, когда возникнет такое предложение. Благословение отца, который видел потенциал Кати, и ее полное доверие ему имело решающее значение в предстоящей жизни ее и ее семьи. С 90-го года она фактически выполняла функции директора библиотеки и ее творческие дары нашли себе прекрасное применение. Она любила библиотечное дело, но понимала его значительно шире, чем предусмотрено министерским стандартом. Библиотеки с древних времен были гордостью любого народа и центром духовной и культурной жизни. Катя поэтому и стремилась, чтобы не только ее, но и библиотеки, с которыми она сотрудничала, могли стать культурными центрами, местом дискуссий и поиском истины. То, что она видела в других странах в сфере культуры, талантливо адаптировала к нашему менталитету и возможностям. Думаю, что ее идеи были полезны и ее коллегам за рубежом. Чем больше человек отдает себя принятому благословению, тем большей глубины сердца достигает Господь и тем очевиднее Его присутствие. Благословение – не пассивное одобрение дела и не формальность, а активное сотворчество Бога, человека и духовника. Оно действует невидимо через доверие и любовь человека к Богу и духовнику. Это необходимая и важная форма духовных отношений пастыря и пасомого. Рождается она как итог молитвы. Принимается и совершается благодаря верности и самоотдаче. В каждом деле могут быть тупиковые и второстепенные ходы, которые уводят от оптимального решения. Эту запутанность обычно создают сами люди, действуя наугад или по известному принципу «авось». Удивляла Катина способность находить в запутанном клубке вариантов единственный главный, ведущий к оптимальному решению. Всегда радует в человеке культура и искусство мыслить, умение видеть на несколько шагов вперед, тем более не на шахматной доске, а на жизненном поле. Свойства личности и деловые, и нравственные всегда проверяются в нестандартных и непредсказуемых ситуациях. Редкий дар – быть всегда готовым к любой неожиданной и непредвиденной ситуации, из которых и состоит наша жизнь. Одно из важнейших свойств христианского опыта, смирение, решает эту проблему успешно. Смирение как мужество и полное доверие Богу. Незапланированные события перестают выводить из равновесия. Человек все воспринимает как Божие предвидение о своем пути. Поэтому не ситуация манипулирует человеком, а он владеет ею. Это не только про Катю, но про каждого, кто пытается Высшую Реальность принять в реальность своей жизни. Такой человек готов взять на себя проигрышную ситуацию и выиграть не ради тщеславия, а ради дела. За несколько минут, проведенных в кабинете Кати, чувствовалось, что рука ее лежит на пульсе подвластной ей «библиопланеты», как внутри, так и вне стен ее библиотеки. По крайней мере, она готова была включиться в любую минуту в жизнь отделов, культурных центров, выставок, конференций, читальных залов, библиотечного международного мира. Я понимал, что передо мной друг, а для служебной территории строгий и требовательный директор. Хотя и в частных отношениях она была самой собой – и прямой, и цельной, и деловой. Не было разговоров ни о чем. Намек на них тактично останавливался, и разговор переводился в конструктивное русло. Время Катя умела ценить, понимая, что оно ей не принадлежит, и на что оно дано. Подвижник в любом деле, экономя время, не экономит силы и здоровье. Он не воспринимает их как самоцель. Ясностью мысли, цельностью, любовью к жизни, преданностью делу, Катя оказалась сделана из того же теста, что и отец Александр. Это показало несколько лет в конце 80-х, начала 90-х мелькнувшей надежды на свободу. Они оба узнали в нем шанс, который дает Господь, и были готовы использовать его в полную силу. Иллюзий по поводу открывшихся свобод у отца Александра не было. Он слишком хорошо знал историю человечества. Только благодарность за Божие доверие, трезвость и полная самоотдача. Желание открыть людям мир веры и смысл жизни было велико. Отец Александр понимал, что надо торопиться. Время свободы быстро сменяется временем реакции. У многих были радужные надежды, но отец был сторонником трезвых оценок. Катя трудилась с ним заодно, стремясь сделать, что можно на ниве просвещения и культурного пробуждения. Как человек открытый, но не наивный она понимала, что тьма не прощает апостолам света и во все времена мстит им. Активность отцовской проповеди и интерес к ней возрастали. Аудитория слушателей его живой проповеди быстро росла. Священнику стали доверять больше, чем кому-либо. Многие, как в первые времена христианства, стали приходить к Церкви и креститься. Но «противник» Бога не дремал. Обстановка невидимо вокруг свидетеля о Христе напрягалась. В такой ситуации есть как минимум два варианта. Либо сойти с пути и избежать неприятностей, но изменить себе и Христу. Либо остаться верным услышанному когда-то призыву свыше и своему выбору быть со Христом. Но в этом случае крест духовный становится уже крестом мученическим. Гибель отца для всех его чад была и остается тяжелейшей трагедией. Когда он погиб, Катя была из тех, кого горе заставило собраться и по мере сил действовать в духе отца. Она поняла, что теперь надо делать, зачем он благословил ее принять директорство. На своем месте она могла продолжить дело отца и так, как никто другой. Действительно, без риторики и манифестов, она услышала призыв, что может и должна сделать для Бога, Церкви, людям, самой себе, стране. Да, той самой стране, которая отвергнет свободу, убьет своего просветителя, ее будет обвинять в западничестве, а народ упорно будет стремиться в печальное прошлое. Менталитет и психология очень инертны и меняются долго. Она не пугалась горы, а пыталась ее двигать. В этом была Катя. Она знала характер народа и кесаря. Поэтому ее шаги были всегда трезвы, взвешены мудростью, а, главное, всегда перед лицом Истины. Ориентир только на Божию правду, которая никогда не оставит верного ей. У Кати была харизма - в мир абсурда вносить смысл. Она могла признаться, что очень устала и физически и от окружающего абсурда и глупости. А если скажешь: «Не пора ли, Катя, снизить темп и ехать не в Шереметьево, а на дачу, на 43-й?» Так она в ответ: «Если не мы, то кто? Еще немного рано». И ни слова лишнего – о долге, о возвышенном, о вере, о христианстве, о Боге. Смирение ее было не в отрешенном взгляде и не в фальшивых словесах, а в мужестве и трезвости, в готовности сделать все, что даже выше сил. А это норма для тех, кто рад отдать всю прибыль Христу. Это особая мудрость и благоговение перед невидимой реальностью, уметь хранить и не разменивать любовь ко Христу на слова о ней. Это была и школа для собеседника. Господь вложил в нее не только дар лидера и победителя, но и смирение, чтобы не забыла кому служит – кесарю или Богу. И вновь как на отце Александре исполнился закон Христов: «Кто потеряет жизнь ради Меня, тот обретет ее». Она действительно двигала горами непосильными одному человеку, благодаря вере с горчичное зерно. У отца Александра был замысел – построить баптистерию и Воскресную школу при храме в Новой Деревне. В 90-м году после его гибели для нас это стало завещанием. С первых дней Юра приступил к организации и началу работ. Обсуждения, выбор проекта, планы и проекты, сметы и исполнители, и непосредственная физическая помощь. Опять эта необычная по своей искренности и щедрости семья. Наше знакомство перерастало в теплые доверительные и надежные отношения. Снова объединяло дело отца и любовь к нему. А потом постучался 95-й год. Мягко говоря, не простой для нашей, с женой жизни. Если бы не активное участие Кати с Юрой, моя служба могла закончиться. За океаном у них нашелся друг. А у друга сын. А сын - классный хирург, да по самому, что ни на есть моему профилю. И меня починили на 20 лет. Я помню встречу с Катей и Юрой в Шереметьево. Без слов было понятно, что программа, которой Катя дала кодовое название «наша нога», принесла в наши отношения новую невидимую глубину. Есть люди, которые могут не быть рядом, не быть дома, не приехать в церковь, но это не значит, что они отсутствуют. Особенно очевидно это с теми, кого связал Христос. Катя из этой бесценной когорты. У меня ни на одно мгновение не пропадала уверенность, если возникнет необходимость, Катя сделает все возможное, чтобы помочь, где бы она не была. А потом пришел жестокий и неумолимый 2014 и 2015 год. Но он стал ярким снова благодаря Кате и верному Юре. Была очевидна угроза и ясен, к сожалению, исход. Думаю, не только для врачей. Но Катя осталась Катей! И все, что было в ней, оказалось настоящим и не из временного, а из вечного мира. Стоя у могилы (вспоминая) близкого человека, думаешь не о том, как он знаменит и велик своими делами, а о том, как он дорог. Отдав и посвятив себя Богу, он переходит в другое измерение и по определению не может уйти в прошлое. Жизнь такого человека входит в жизнь Вечную, и поэтому пребывает в настоящем. И не во временной памяти близких, а в невидимой реальности. Красота и мощь души не блекнет и не увядает, если она не на поверхности, а из глубины. Она продолжает служить миру, если он имеет уши и очи, свидетельствуя о феномене человеческого духа, рожденного Божьим Духом, жившим Им, служившим Ему! Когда Бог смотрит на таких людей, Он с радостью может сказать: «Добро зело есть. Войди в радость Господина твоего».
Владимир Протоиерей. Август, 2015.
Отрывки из эссе «Таинство духа» Юрий Беленький Как она радовалась подаркам! Причем любым и от всех. Этот восторг от внимания к ней, от желания доставить ей и дарителю радость, сохранился еще с детства. А как Катюша радовалась, когда дарила что-то сама! Это всегдашнее желание что-то подарить друзьям, знакомым, тем, с кем она сталкивалась просто по жизни, и увидеть счастливые благодарные глаза давали ей особое удовлетворение. Катя одаривала всех вокруг неё. В дни рождений, в праздники, по возвращении из командировок в родную Библиотеку, по приезде в какую-нибудь маленькую библиотеку в нашей глубинке, создавая атмосферу благожелательности и доверия. Было видно, что это не «задаривание», что это всегда от души. А уж для тех, с кем дружила, подарки были всегда продуманы и подобраны ею заранее с учетом интересов каждого. Кто-то собирал колокольчики, кто-то фигурки зайцев или кошечек, а кто-то кружки из разных мест. И Катюша все это помнила. Кому, когда и что подарить. Сама, зарабатывая на жизнь смолоду, Катя хорошо знала цену деньгам. И никогда ими «не сорила», даже, если в семье был относительный достаток. Но когда обстоятельства требовали трат для кого-то из близких, друзей, коллег, Катюша всегда была готова помочь. В такие моменты, чтобы адресат её помощи не смущался, можно было от неё услышать: «Это же только деньги». * * * В начале шестидесятых годов в вечерней школе случилось наше знакомство, которое постепенно с годами переросло в дружбу и привязанность. Конечно, не без настойчивости с моей стороны. Мне хотелось понять, почему она такая. Откуда в ней эта внутренняя цельность, собранность и в то же время, мне казалось, – незащищенность, боязнь и молчаливое неприятие многого из того, с чем я сталкивался по жизни: дома, на стройке, с друзьями. Я тогда, в свои пятнадцать, отстал от своих одноклассников на один год из-за долгой болезни и, выздоровев, пошел на стройку зарабатывать трудовой стаж и в вечернюю школу. «Косил» то под Мартина Идена, то под «Хэма», то под месье Равика из «Триумфальной Арки». Толстый свитер, джинсы, курил, что-то сочинял. В голове Окуджава, Высоцкий, Ремарк, Адамо. Позже Галич. Начитался разного. Ценил больше всего дружбу, считал, что все в жизни может держаться только на преданности и чистой любви. Жизнь показала, что я не очень ошибался. Только с возрастом и после крещения это понятие растворилось в иной любви, обняв вместе с Благой Вестью и все то, что в молодости казалось единственным смыслом и опорой. Еще в школе и потом, будучи студенткой, а затем в аспирантуре, Катюша мало интересовалась покупками, магазинами. И не только потому, что бюджет не очень-то позволял, а магазины того времени отличались весьма скудными витринами. Её до поры это просто совсем не занимало. Времени едва хватало на занятия в школе, в университете, на работу над статьями, над кандидатской диссертацией, на домашние заботы, на репетиторство. В юности Катюша редко принимала участие, в разного рода компаниях, вечеринках, отмечаниях дней рождения, походах на природу, не часто соглашаясь присоединится, и то только если рядом был кто-то, кому она доверяла. В отличие от своих сверстников, Катя в этом возрасте не искала подобного рода общения. Она отнюдь не была в буквальном смысле «синим чулком», нелюдимой или неразговорчивой, но жила в своём мире и редко впускала в него. Помимо явного интереса к книгам её занимала классическая музыка, спектакли, балет, художественные выставки. Любила бывать в консерватории. Она во всем отличалась от своих сверстниц. Немногословностью, тихим голосом, правильной речью, вежливостью. Между ней и окружающими ощущалась некая дистанция. При ней как-то никто из нас не позволял себе ругнуться, выкинуть что-нибудь грубоватое. Её манеры не были ханжескими, вычурными. Всегда скромно, но аккуратно и хорошо одетая, по-юношески немного угловатая, с прямой спиной, стройная, чуть выше среднего роста, с тонкой талией и тонкими руками, с правильными чертами открытого лица, с густыми темно-русыми с пепельным оттенком волосами, гладко собранными на затылке в аккуратный хвостик. Просто она была другой. В ней чувствовалась внутренняя собранность, чистота и некая тайна. И это притягивало к ней. И «притянуло». После восьми лет нашей дружбы мы, через год после окончания институтов, решились весной 1969 года доверить, в конце концов друг другу наши судьбы, став одной семьёй. А еще через двадцать лет такой же весной 1989 года Катюша и я, уже к тому времени крещёный, обвенчались. * * * Постоянно загруженная работой с расписанием на много недель вперед, Катюша была счастлива, когда ей удавалось выкроить время для короткого отпуска. Как правило, одной-двух недель. Первые десять лет после свадьбы мы практически вообще никуда не выезжали, в основном из-за долгой болезни её мамы. Лето – с мая по сентябрь – мы проводили тогда все вместе – с мамой, бабушкой, крёстной, «тетей Леночкой», кошками и собаками на «43-ем км» ̶ бабушкиной даче, в которой бабушка и Елена Владимировна жили постоянно летом и зимой, и которая со временем стала для Кати домом её души. Даже зимой в праздники или в свободные дни, если они выдавались, мы старались выбраться туда. Катю не смущали ни неустроенный дом, ни «деревенские» бытовые условия. Дух этого дома со своей историей, со своим течением времени, жизнью «вне Москвы», окружающий его лес, зимние лыжные прогулки, тихие беседы с бабушкой, с тетей Леночкой, старенький проигрыватель с замечательной классикой помогали Катюше сохранять все, что она впитала в детстве. В середине 70-х состоялось рождение дочери, которой Катя посвятила первые два года, вернувшись потом к любимой работе и постепенно переложив часть повседневных материнских забот на любимую и любящую крёстную, Галину Павловну, к её удовольствию. С этого времени Галяня, давняя и близкая подруга ее матери, посвятила всю жизнь до конца дней заботам о своих обеих крёстницах: Кате и Даше. Когда Дашеньке было около пяти лет, мы вместе с ней стали использовать наши отпуска для дальних поездок на машине. Объездили Прибалтику, Кавказ, Крым. Наши «жигули» были не новыми, но очень надежными, из первых Тольяттинских выпусков, которых еще не коснулась рука «отечественного рационализатора». Катя любила эти поездки. Мы были молоды, и нас не смущали долгие переезды между городами, ночевки в машине на дороге, или в не очень комфортных тогда мотелях, грязные и вонючие бензоколонки, на которых часто не было бензина. На российских дорогах сорок лет назад вообще не было практически почти ничего из того, в чем нуждались водители и пассажиры. Рассчитывать во всем приходилось только на себя и иметь с собой все необходимое, особенно если с нами был маленький ребенок. Сейчас все это трудно представить, и наши тогдашние поездки мне кажутся теперь рискованными и даже отчаянными, но в этом была своя романтика. И нам хотелось оставить позади трудный и долгий период болезни ее мамы, который мы прошли вместе. Хотелось вместе открывать самим этот мир. Я любил дорогу, чувствовал, что Катюше это тоже по душе, что она доверяет мне и это добавляло уверенности. Машина давала нам возможность ехать, куда мы хотим и когда нам удобно. Эта, относительная по тем временам, но все же свобода подогревала наши планы. Зато конечные места наших путешествий окупали все дорожные неудобства. Рига, Юрмала, Рижское взморье, Вильнюс, Таллинн, соборы, Крым, море и весенний Коктебель с его Волошинской историей, в которую вплелась жизнь Катиной бабушки. Позже Пушкинские горы, Волжские плесы и многое другое. Это было счастливое время. Был жив о. Александр, с которым мы обсуждали принимаемые решения, чувствовали его любовь и поддержку. Изредка он приезжал к нам на дачу, наполняя дом светом и теплом. Радовались растущей дочери, друзьям, которые нередко собирались за большим столом в старом деревянном гостеприимном доме на даче на «43-ем км». Катя была прекрасной хозяйкой, любила принимать друзей, сама умела, если надо, быстро и вкусно готовить, и это её не тяготило. Когда Даша пошла в школу, Катюша забирала на время зимних или весенних каникул её и детей наших друзей пожить недельку с кем-нибудь из мам на даче. Бабушкин бревенчатый «пятистенок», построенный еще в начале пятидесятых годов, был тогда не очень обустроен, лишен всех привычных московских удобств, нуждался в основательном ремонте. Но Катюше удавалось при всем этом всегда сохранять чистоту, порядок, и уют. Большой круглый стол в гостиной накрывался каждый раз «по полной программе», что было на самом деле крайне важно для детей, которые принимали в этом живое участие, весело усваивая правила поведения за столом. В эти дни дети много гуляли, баловались: снег, лес, чистый воздух и свобода пьянили их. Приходили совершенно мокрые, голодные. Переодевались, подтрунивая друг над другом. Сметали без всяких капризов все, что подавалось на стол. Сами убирали со стола и перемывали в тазах посуду. Куртки свитера, кофты, брюки, колготки, трусы, носки сушились на теплых батареях, готовясь к новым снежным баталиям. В январе, марте вечерело довольно рано. Дети отдыхали, много читали, подшучивали, готовили друг другу подарки. Как-то на Рождество Катюша приготовила с ними маленький спектакль. «На просмотр» приехал о. Александр, был очень доволен актерами, в том числе маленьким щенком эрдельтерьером, очередным нашим Мордашом, который, конечно же, во всем принимал живейшее участие. На самом деле в этом было желание Катюши передать детям кусочки своего детства, тепла и духа этого намоленного обитателями дома. Прошло немало лет. Наши дети стали взрослыми. Стали мамами, у которых уже свои десятилетние чада. Но до сих пор они вспоминают те благословенные «каникулы души» на 43-ем и тетю Катю, которая так естественно смогла сделать их, таких разных, друзьями, для которых время уже не имеет значения. Так сложилось, что жизнь Екатерины прошла с детства и до конца дней под Божьим благословением и омофором. Создатель одарил её многими способностями, которые она не растратила, а развивала в себе, использовала на истинно христианское вселенское благое дело – просвещение и благодарение. Наверно поэтому её любили и работали с ней в России и в разных странах многие верующие и неверующие, православные и католики, лютеране и протестанты, англикане и евангелисты, иудеи, мусульмане, буддисты. И Господь даровал ей возможность делать это трудное, но любимое дело всю жизнь. Узнав о своей болезни о диагнозе врачей, и возможном летальном исходе, Катя не сделала из этого тайны. Многие знали, что её постигла неизлечимая болезнь. Но ни перед кем, даже передо мной, она ни разу не позволила себе вывернуть своё горе наизнанку. Как и раньше, в самые трагические для неё дни, Катя ушла в работу, неотступно и неукоснительно выполняла с утра до вечера все ранее намеченное, все взятые общественно значимые мероприятия, летала и ездила для этого в дальние и ближние командировки, в которых она продолжала закладывать будущие долголетние проекты и программы, зажигая всех, с кем она встречалась, своим оптимизмом и крепостью духа, над которым не властна никакая болезнь. При этом она продолжала лечиться и строго соблюдала рекомендации врачей, делавших все для сохранения её работоспособности. Они понимали, что её любимое дело это главное лекарство. В последние несколько месяцев в результате побочного действия одного из лекарств она не могла ступать из-за того, что ступни ног «сильно горели». Мы с ней подкладывали жесткие стельки и бинтовали ступни. На мой вопрос, помогает ли ей это, Катя ответила, что «теперь угли не такие раскаленные». Вот так, с перебинтованными ступнями, она мужественно летала в Лондон, ездила в Тарханы, в Санкт-Петербург, представляла «Иностранку» в дикую жару на выставке-ярмарке на Красной площади в конце июня 2015 года. Невольно вспоминается «Русалочка», одна из любимых Катюшей в детстве сказок Г. Х. Андерсена, с её непреклонным желанием быть на балу у принца в образе прекрасной юной танцовщицы, несмотря на красивые, но кровоточащие ноги, которыми она должна будет ступать как по острым ножам и которая потом, спасая любимого принца, волшебным образом с первым лучом солнца растворилась в морской пене и стала «дочерью воздуха». Наверно не случайно в это же время последним из её многочисленных орденов стал «Орден Восходящего солнца», врученный ей в посольстве Японии в Москве. Уход Екатерины ко Господу благодаря врачам, её духу, мужеству и вере был «…безболезненным, непостыдным, мирным…». Прощание светлым и достойным в Москве, в храме Святых бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана (Благовещения Пресвятой Богородицы) в Шубине, в котором при её активном участии летом 1991 года по благословению патриарха Алексия II были возобновлены богослужения.

«…И душам их дано бродить в цветах

И вечностью дышать в одно дыханье

И встретится со вздохом на устах,

На хрупких переправах и мостах,

На узких перекрестках мирозданья…»

В. Высоцкий. «Баллада о любви»

Юрий Беленький.
Фотогалерея
Часовня «Усекновения Главы Иоанна Предтечи» в мкр. Семхоз, г. Сергиев Посад, построенная в 1990-е годы на месте убийства в 1990 году священника Александра Меня. (Любимая Часовня Екатерины Гениевой).
Видеоматериалы
Екатерина Гениева о библиотеках на форуме
Великая библиотека - великий город!
Калужская областная специальная библиотека для слепых им. Н. Островского.